Россыпь стихов на руках

      Мягкой кистью на внутренней стороне запястья не спеша выводились иероглифы. В глубине ботанического сада Мэн Яо, сидя в ожидании, по памяти распускал на собственной коже стихи, как целый сад из цветов. И от такой ассоциации взгляд невольно переместился на бордовые орхидеи — не яркие и такого бледного цвета, ничем не выделяющиеся цветы среди других растений. Рука дернулась, оставив небольшой очерк. Тяжелый вздох вышел совсем случайно, Мэн Яо не любил писать стихи в людных местах — не было какого-то стыда или стеснения, лишь нежелание показывать то личное, что не должно касаться других, то, что принадлежит только одному ему и больше никому. Белесые полосы под белой тушью стали совсем незаметными — даже ему самому это не принадлежит, стихи ведь не его.       Подтерев неудавшийся иероглиф, Яо продолжил вспоминать последнюю строчку из стиха. Редко проходящие люди с любопытством поглядывали за таким интересным занятием. Только вот Цзян Чэну не казалось это столь интересным, вызывая внутри приступ злости — а злиться он мог только на самого себя за, то что допустил такой промах и сейчас его парень вновь писал эти злосчастные стихи.       — Ваньинь, ты пришёл, — Мэн Яо заметил стоящего в тени своего парня не так давно, что немного заставило заволноваться. Он старался выдать из себя улыбку, хоть малейшую радость, но в этой наигранности Цзян Чэн видел нервозность — и он знал, дай только малейший повод и всё напускное спокойствие разобьется в дребезги. Наблюдая за тем, как Яо аккуратным, таким же легким движением, каким писал до этого стихи, убрал кисть в футляр, а тушь надежно закрыл, Цзян Чэн подошел ближе. Осторожно поправив рукав кофты, чтоб по неосторожности не смазать тушь на руке, Яо продолжил рассматривать только что написанные стихи. На правом предплечье, благодаря мелкому и ровному почерку, удалось распустить около четырех стихов. И будь у него чуть больше времени, удалось бы дописать еще пару стихотворений.       Цзян Чэн не заметил, как Мэн Яо с рассмотрения своих рук перешёл на его. Взяв в руках чужое запястье, Яо хотелось забыть все эти стихи и быть ближе к этому приятному холоду — в любую погоду и время года у его парня всегда были холодные руки, пахнущие озерной водой и легким ароматов лотосов, которые выращивал когда-то Ваньинь. Поднеся запястье ближе, Мэн Яо оставил привычный поцелуй, чувствуя под пальцами прошедшую по чужой коже дрожь. Но Цзян Чэн руку так и не отдернул, покосившись на руки Яо, что были в белой туши.       — Мы это обсуждали, — он был готов кричать, но продолжал стоять, сдерживая внутреннюю дрожь.       — Ваньинь, не стоит беспокоиться. Стихи помогают мне тренировать память, — Цзян Чэн хмуриться ещё больше, вызывая со стороны смешок. — И, возможно, успокоиться.       — А-Яо, — одно имя, а прозвучало как гром среди ясного неба. Сама фраза «тренировать память» звучит как-то не очень правдоподобно. Цзян Чэн дураком не был, но создавалось впечатление, что его парень думал совсем наоборот, из раза в раз пытаясь придумать новое глупое оправдание. И хоть сейчас это правда были стихи, написанные лишь обычной тушью, это также значило, что кое-кто на пределе.       Улыбка сошла с лица Яо, заставив его принять серьезное выражение лица. Стихи не принадлежали ему, но это был их личный момент, обсуждать который было невыносимо тяжело. Цзян Чэн по ошибке увидел то, что ему не предназначалось — и даже когда красные чернила капали на кафель, Яо никак не среагировал на неожиданного гостя, лишь больше выстроив между ними барьер. С большим трудом, подавляя в себе желание бросить всё на произвол, Ваньиню удалось немного отдалить своего парня от каллиграфии по рукам, а от стихов его стало воротить больше — одна лишь мысль о том, что эти иероглифы отпечатались на такой родной коже, холодили душу.       — Ты волнуешься?       — Возможно.       — Прочтешь мне, что успел написать?       Мэн Яо внутренне успокаивается, снаружи вернув спокойное выражение лица. Немного сдвинувшись в сторону, он одной своей улыбкой пригласил Цзян Чэна сесть рядом. Холодные пальцы прошлись по застывшей туши, очерчивая контуры стихов. Ваньиню никогда не нравилась поэзия, а в такие моменты он её ненавидел. Подсев прямо под чужим боком, Яо начинал зачитывать первый стих.       — …Всегда грустил весной, не зная,       где разыскать твои цветы…       Не думал, что, войдя сюда, я       увижу, где раскрылся ты.       И всё было бы хорошо, если бы не эти стихи.       Перед самым сном, бережно смыв остатки туши с кожи, Цзян Чэн продолжал проводить пальцами по контурам старых абзацев, что перекрывали друг друга настолько, что уже с трудом можно разобрать какие именно иероглифы были написаны. Яо никогда не позволил кому-то трогать себя в таком беззащитном состоянии, всегда находясь наготове. Он отпускал себя рядом с уже таким родным запахом лотосов, засыпая под чужие мягкие касания к рукам. Ваньинь мог просидеть так больше часа, сохраняя чужой сон, который так легко можно было разрушить. Белая тушь… несомненно, она очень ярко смотрелась на руках, не сливаясь в одно белое полотно с белесыми следами от старых стихов.       Невозмутимый, стойкий, умеющий обойти любые острые углы, сам себе ставил преграды, царапаясь и падая в пятнах темных чернил. Этой ночью, проснувшись, Яо так и не смог больше уснуть.       Спокойствие. Мэн Яо привык писать стихи каждый раз, когда хоть что-то могло подвергнуть его сомнениям. Цзян Чэн продолжал повторять, что это от стресса, но его слова всегда проходили мимо и не воспринимались как что-то серьезное.       Было решено читать стихи перед сном, и иногда днем, во время прогулок, или после работы — особенно после работы, сразу как только Яо возвращался домой. Цзян Чэн читал сборник поэзии Династии Тан, чтоб отвлечь Мэн Яо хоть немного от всего того стресса, в котором тот тонул почти каждый день. Сборники сменяли друг друга с ярой периодичностью: от любви к природе, от династий к современному Китаю. И только привычная улыбка возвращалась на такое спокойное лицо, Цзян Чэн смог выдохнуть.       Целуя каждый мелкий рубец, Ваньинь боялся возвращения чужих ночных кошмаров, боялся повторения их личного ночного кошмара. Будто в бреду, Цзян Чэн отдернул руку Мэн Яо от письма стихов. Полгода и он вновь увидел, как на чужих руках распустились стихи, написанные красными чернилами.