Умнее

– И знаешь что, Яков... Сказал Вагнер вслед уходящему Якову, резко встав с кресла. Младший замер, в надежде, что тот не скажет про него или про уже ужившийся отряд что-то мерзкое, или, того хуже, не попросит ничего дурного, или... – Ты умнее своих сверстников. Пока Яков стоял в ступоре, Олдрик уже успел договорить и, к удивлению, это была похвала. Такая... приятная? Гораздо лучше "ты молодец" или того же "хорошо вышло", это было чем-то особенным, чем-то, что задело его в хорошем смысле. Хотелось сказать "я знаю", но ни одного слова Яков не мог выдавить из себя, пока Вагнер не спеша подходил к нему. – Даже если ты сам не замечал, ты умнее той же хладнокровной Хельги, или вечно спокойного Оливера. Какими бы они не казались, ты гораздо умнее. Продолжал говорить командир, подходя всё ближе и ближе к младшему. – Вы действительно так думаете? Наконец ответил Яков, уже зная, что тот продолжит ему льстить. Продолжит, пока у него уши не закровоточат и завянут, пока тот полностью не расстает на пороге на растерзание сладкой похвале Вагнера. – Конечно, ты очень... зрелый для своих лет. Ответил Вагнер уже подходя впритык к Якову, аккуратно, будто перо на землю, положив руку тому на плечо. А он и не сопротивляется, он просто закрывает глаза и старается не дышать, будто это его переместит в другое место подальше от приторных фраз командира и лёгких касаний. – И знаешь... Яков взглотнул. – Хотелось бы увидеть твою зрелость в деле. Довольно странная просьба для столь юного, хоть и умного мальца. Довольно странная просьба для подростка. Особенно, когда просит командир. Особенно, когда просит мужчина, которому как минимум сорок лет. – Например, наверное, Ганс и Элиас всё ещё думают, что дети рождаются от страстных поцелуев и взглядов. Но ты же не такой? Яков хотел возразить, мол, конечно они знают, но ему так нравилась эта похвала, что даже сомнительные примеры не смущали. Он просто хотел больше. Он хотел насытиться ей сполна, пока не утонет в словах Вагнера, в его приторно-сладких словах. Казалось, ещё пара фраз и он упадёт в обморок, а тот всё продолжает: – Ты же знаешь? Яков уже знал, что будет дальше. Яков уже хотел оказаться в другом месте, подальше от... так желанной похвалы. – Ты же мне покажешь? Как он может отказать? Как он может не сделать это, когда командир его так задобрил. Да так, что он начал забываться в собственных словах и мыслях. Так, что у него мутнело в глазах и он еле держался на своих ногах. А дальше он уже не помнит, не разбирает, не может, не хочет. Он только чувствует, как его втрахивают в кресло и еле слышит какие-то неразборчивые слова Вагнера и свой скулёж. Толчки были всё быстрее и быстрее, грубее и грубее, а он поддается: мычит, ноет, стонет, но ни слова не говорит, сказать нечего, да если бы и было, он бы не сказал. Слишком стыдно, слишком трудно. Он просто хотел, чтобы это побыстрее кончилось, чтобы под конец ему сказали, какой он зрелый и взрослый и отправили обратно казарму драить и с отрядом ужинать. Он просто хотел поскорее заснуть и на следующий день притвориться, что всё это был сон, очень странный и непонятный, но сон. И он продолжит жить как раньше с отрядом, и всё будет хорошо и всё будет как и должно быть - как раньше: никто не придёт, никто не уйдёт, все будут делать, что они делали, не будут пробовать что-то новое и, в помине, не попросят пробовать его. А Вагнеру всё равно, он как и делал, так и продолжает ебать Якова, попутно говоря ему, какой он взрослый и отлично справляется, пока того тошнит. То-ли от действий Вагнера, то-ли от самого себя: от убогости и стыда. Непонятно было, что вернее, ведь ни Яков, ни Олдрик об этом не думали, да и думать тут не о чем. Сколько времени не пройдёт, в конечном итоге командир закончит своё грязное дело, оставив Якова одного напротив плаката "Ты за будущее?", который будто издевается и ехидно насмехается над ним.