звезды подернуты дымкой, а медовый дурман кружит голову

      хенджин тогда приходит наивный и тепло одетый, в красном свитере, закрывающем все горло, закутанный в лёгкий шарф и с огромным термосом в рюкзаке. он приехал в дом покойной бабушки на недельку и не взял в лес даже телефон: знает же, что тут даже мобильная связь не ловит, не говоря уже об интернете.       хенджин приходит и сразу же запинается о тонкие корни, а непомерно длинные ветки качаются сверху, закрывая светлое небо; солнечный лес темнеет в один момент, предупреждая. хван не слушает: он с детства не верил в приметы, хотя и знает их едва ли не больше сотни и разбирается в знаках свыше со сноровкой пожилой гадалки. парень двигается вглубь, очарованный замершим изяществом высоких изогнутых деревьев и пружинистым мхом под ногами; двигается, а эти же деревья за спиной вдруг сереют, когда солнце уходит и становится совсем уж неуютно.

***

      прямо в середину леса воткнут сияющий дом, окруженный странными растениями с обрубленными верхушками. инстинкт самосохранения притупился уже давно и хенджин подходит ближе без малейшей опаски. калитка скрипит, хотя он даже к ней не притронулся, и маленькие колокольчики на ней невесомо вибрируют и заходятся слабым звоном. странно, зачем дому посреди леса забор?       внутри, кажется, никого нет — так думает хенджин до того момента, пока от робкого шага вперед, за калитку, его не останавливает теплое касание. парень резко оборачивается и выставляет вперед ладонь, но оказывается, что бояться некого. человек напротив чуть ниже и выглядит слишком ломким и уставшим даже для того, чтобы сопротивляться ветру. мальчик представляется феликсом и оказывается младше лишь на пару месяцев, хотя выглядит, если честно, на шестнадцать.       хенджин принимает его за лесника и удивляется, почему его еще не погнали с работы, а феликс неизменно стоит и смотрит прямо перед собой, не поднимая глаз на лицо незнакомца.       — хочешь пройти? — спрашивает дружелюбно, и его голос похож на ночной океан.       хенджин мальчик вежливый и послушный; к незнакомцам в дом заходить как-то нетактично, а в лесу и вовсе опасно. однако феликс выглядит таким надломленным и наивно светлым, что он кивает со всей теплотой, на какую способен, и пропускает мальчика вперёд. у него пшеничного цвета волосы и выпирает позвоночник в основании шеи, а ещё странная одежда: какая-то бежевая кожаная юбка с запахом, под ней обтягивающие брюки — в общем, что-то несуразное и абсолютно не актуальное, а поверх всего этого, как попытка исправить ситуацию, накрахмаленно-белая рубашка и розовый жилет. феликс заправляет светлый локон за ухо; оно оказывается длинным и заострённым, но заострять на этом внимание не хочется совершенно — может, показалось, привиделось, да и в конце концов, мало ли у кого какие особенности, это не его, хенджина, дело.       вопреки опасениям хенджина внутри этот дом был неплох; нелепый и странный, как сам феликс, но не похожий на типичные деревенские хижины-развалюхи, которым уже сто лет, как, например, у его бабушки. дом жил и дышал, пронизанный человеческим присутствием и чем-то неосязаемо трепетным. пахло деревьями — душный, терпкий запах нагревшихся под солнцем брусьев причудливо переплетался с ароматом растений, стоящих по периметру комнаты. хенджин аккуратно приземлился на один из двух стульев за круглым столом, явно самодельно сколоченным.       — будешь пить? — спрашивает феликс грудным голосом, впервые поднимая глаза на собеседника; они оказались цвета темного шоколада и лучились изнутри застенчивым светом.       — да, чай, пожалуйста.       на другой стороне комнаты оказалась маленькая плита, которая зажглась, кажется, по мановению руки феликса (хотя, вероятно, хенджин просто не заметил). откуда-то мальчишка достал серебристый видавший виды чайничек и такую же турку и сноровисто принялся за дело; запахло жасмином и какао-бобами.       комната была единственной на первом этаже, спальное место, судя по всему, было отгорожено от кухни-гостиной-всего остального ширмой зелено-красного цвета. на бревенчатой стене висел самосшитый гобелен с оленями и кроликами, и повсюду разрастался вьюн: чрезмерно для нормального дома, но недостаточно для того, чтобы назвать его заросшим и грязным. на балках, поддерживающих потолок, охристой краской были нарисованы непонятные узоры; той же самой краской были разукрашены оконные рамы, в этот раз — солнышками. на единственном в комнате стеллаже рядом с гобеленом неряшливо стояли несколько потрёпанных книжек и блокнотов в мягких обложках и банка с кисточками; судя по всему, краски действительно были натуральными.       — готово! — провозглашает феликс. на маленький столик приземляется жестяная голубая кружка с ромашками, и снова, кажется, нарисованными: уж больно их силуэты выпуклые. — здесь жасмин и земляника, надеюсь, тебе понравится, а то чай у меня закончился, — виноватым тоном, застенчиво поджав губы.       хенджин улыбается. почему-то думается, что сейчас из рук феликса он готов выпить любую муть: мимолётное расстройство и виноватость в его выражении лишь за то, что какому-то незнакомцу может не понравиться травяной напиток, так заботливо им приготовленный, неожиданно растрогало.       — спасибо, пахнет очень вкусно.       у самого же феликса в руках оказалась такая же жестяная кружка, но с ландышами. он пил какао, хотя хенджин и не заметил — снова — как и когда он достал молоко, сахар, все остальное… но, судя по довольным причмокиваниям и жмурящимся теплым глазам, судя по пенке на губах прямо-таки цвета какао, это было всё-таки оно. хотя с чего бы феликсу обманывать?       — ты здесь по какому поводу? — спрашивает феликс, нарушая неловкое молчание.       — у меня неподалеку раньше бабушка жила, вот, приехал вещи забрать и отдохнуть ненадолго от города.       феликс заинтересованно кивает и хмыкает:       — приезжал тут один разгрузиться. с одним лишь рюкзаком, с утра до ночи по лесу бродил, чуть ли со зверями не разговаривал. вот только мне — ни слова.       — ну, знаешь, как-то жутковато в лесу с незнакомцем говорить.       — джисон тоже так говорил.       — кто такой джисон?       секундная заминка.       — друг мой, тоже тут живёт.       хенджин хихикает: мысль о том, что двое парнишек его возраста по своему желанию прожигают жизнь в самом, казалось, отдаленном от цивилизации месте, не укладывалась в его голове.       — у вас, типа, коммуна какая-то?       — вряд ли получится нас как-то охарактеризовать. ну, по-вашему.       «по нашему — это как?», — думает хенджин. впрочем, придираться к словам никогда не было в его духе, а к феликсу придираться не хотелось в принципе.       — а, эм, — аккуратно бормочет он. — почему вы, ты здесь живёшь?       феликс молчит. маленькие пальчики скребут краску на поверхности кружки, нос задумчиво морщится.       — так нужно, — наконец отвечает он, подавленно как-то и неуверенно. — но мне говорили, что раньше тут была деревня.       — да, деревня тут раньше была, и немаленькая. бабуля рассказывала. потом правда что-то случилось, а люди суеверные, проклятий побоялись и разъехались.       феликс молчит. он выглядит даже более уязвимым и уставшим, чем раньше; кажется, хенджин обронил что-то не то, хотя никак не получается понять — что именно. допивают в кристальной тишине. пора уходить.       — береги себя, хенджин, — вопреки всему феликс не выглядит обиженным или сердитым: ладони раскрыты, губы застенчиво улыбаются, а в уголках глаз паутинка морщинок. машет ладошками с другой стороны калитки, параллельно ее закрывая, светлый и располагающий к себе.       а хенджин идёт в свою избушонку, рассматривает отцветающие соцветия жасмина, оставшегося на месте чужих садов, и думает — а он вообще феликсу представлялся?

***

      вечерами и ночами здесь попросту жутко — хенджин убеждается в этом на собственном опыте и в глубине души понимает бежавших подальше жителей старой деревни. холодает сразу градусов на десять, деревья превращаются в силуэты и ветер воет так, как никогда не должен выть даже в густом лесу. идея приехать сюда в одиночку уже не кажется такой хорошей — так, жест красоты души, но как будто бы с не самым радужным исходом.       парень кутается в вязаные покойной бабушкой жилетки (каждая — цвета приятного, но сильно блеклого) и пьет чай железными ведрами; ну, как чай: целебный сбор из жасмина и всего, что под руку попадется, как феликс научил. в такой мрачноте катастрофически не спится, и хенджин всю ночь ворочается в беспокойном полуреальном бреду, длинными конечностями ударяясь о деревянные углы и задевая колючие одеяла. на утро он мрачнее даже той полуночной тучи: в глазах ни звездинки, наоборот, как ни вглядывайся — темная башня и летучие мыши, солнечный блик, считай, полная луна, и полный нотр-дам, больной спины не хватает и великой любви на всю жизнь. поэтому хенджин решается выйти на прогулочку (не теша себя, однако, надеждой, вновь наткнуться на аляповатый домик на опушке; совершенно не зная к нему дорогу). даром что тропинка на весь лес одна — остатки старой просёлочной дороги, соединяющие такие же остатки таких же старых домов.       не удивительно, что через десять минут в хенджине просыпается минимальное узнавание окружающей местности, а кусты жасмина попадаются подозрительно часто и подозрительно куцые. совсем недалеко от феликсового домика он слышит непонятные звуки: хлесткие и острые, похожие на смертоносные звуки дедушки, избавляющегося от травы доисторической косой.       догадка о том, что феликс просто решил покосить поляну, рушится с треском, прямо как дерево, падающее в нескольких шагах от хенджина. шокированный, он смотрит на абсолютно здоровый и крепкий дуб, срубить который возможно только за полдня — а срез идеально ровный, ни зазубринки.       — что ты творишь?! — испуганный крик задыхается в рыданиях сразу же. тишина кажется оглушительной и убийственной; ошарашенный до смерти, хенджин пятится в малинник, размазывая по спине и костяшкам пальцев сладкий красный сок.       — я прошу тебя, успокойся.       второй голос ощущается ещё менее узнаваемым, и с этой мыслью в голове щелкает — феликс плачет. рушится третья вещь на эти сто метров — хенджина несчастное сердце. солнце заходит снова.       — ты должен помогать им, а не убивать полностью! — истеричные нотки в бархатном голосе не соотносятся с личностью феликса (которую, очевидно, хенджин за пару вчерашних часов изучил досконально). — почему? почему? почему? им больно! им больно, им больно, им больно, мне тоже больно, так больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно.       — ты не можешь спасти всех. не по твоей вине, но они умирают, они гниют, ты видишь эт-       — в том то и дело, что нет! я не вижу больше, они одинакового цвета, они не дышат, они могут только плакать и тянуть ко мне свои исхудавшие руки — и то, только во сне. я чувствую, что их сжирают эти твари, я чувствую, как им плохо — им так больно, я чувствую, мне так больно — но не вижу. я не вижу, где они прячутся. я не могу им помочь.       — мы можем им помочь. ты помнишь, что завещала прапрабабушка? тебе не обязательно сражаться.       с характерным звуком что-то острое проскользило по воздуху и воткнулось в землю.       — ты предлагаешь мне сидеть и ждать?! лишиться своего дома снова? лишить дома всех, кто живёт в благоухающих кронах? я никогда больше не поверю, что все хорошо и радостно. мой любимый цвет больше не… никаких больше розовых очков, я ненавижу, почему я не вижу?       феликс срывается на рыдания, и, слушая заботливое, успокаивающее бормотание незнакомца рядом с ним, хенджин разгребает ворох вопросов в своей голове. видеть что? больно кому? завещала? дом? кроны? деревья могут плакать? нет, хуже, у деревьев есть руки. хенджин был художником, но столь абстрактные вещи его голову не посещали. хенджин любил рисовать портреты, и почему-то сейчас, в этот страшный момент, его посетила неэтичная и бестактная мысль — нарисовать волшебное лицо феликса, ведь плачет он наверняка жемчугом, а губы такие желейные, дрожат и кривятся, губы малиновые — и в этот момент малиновая малина под ногой подводит, и хенджин (четвертое сокрушительное за сегодня) грохается в грязь. спустя минуту испуганного кроличьего затишья хенджина из кустов вытаскивает тот самый незнакомец — рыжий, щекастый и крайне суровый. суровый карикатурно и смехотворно, хенджин бы посмеялся, да в руках у него огромный меч с резной ручкой, на ручке — герб, быть может, наследство той самой таинственной прабабушки. за плечом незнакомца — феликс, именно того плачевного состояния, что виделось хенджину мгновением ранее в сладостном до гнилой приторности мечтании. даром что плачевность его состояния никоим образом не говорит о феликсе как о человеке жалком и слабом: прокушенная губа, запекшаяся кровинка под носом, ссадина над бровью — три опорные точки, три раны, три звоночка его непокорной и борющейся натуры. в руках феликс сжимает сверкающий бриллиант с большим количеством граней, и этот контраст хенджину кажется забавным. был бы фотоаппарат, был бы лист с кисточками и хотя бы одной краской — лазурно-голубой — хенджин бы запечатлел; такое волшебство никогда не останется незамеченным, только если оно не похоронено в странном лесу, где рыжие парни, хрупкие, что десятилетние мальчишки, одним ударом своего двухметрового меча разрубают столетний дуб пополам. и феликс смотрит осуждающе, но смешливо, пораженно, но не удивлённо, а в глазах до сих пор пляшут звёзды — теперь из чистейшего горного хрусталя. хрусталь же — не жемчуг, ошибся — стекает по щекам и с эфемерным звоном падает на острые травинки. и феликс протягивает руку (хенджин ждёт чего угодно: пощёчины, щелбана, игнора, в конце концов) и запускает крошечные задревеневшие пальцы в чужие локоны. треплет и превращает хенджиновы волосы в авангардное безобразие, творческий беспорядок — все то безмерно спорное, но безмерно и неотвратимо прекрасное. феликс тянет его в сторону — не за волосы, за руку, робко и нежно.       — знакомься, это джисон, мой брат.

***

      в тот день в наказание хенджина заставили собирать малину со всех окрестностей. в награду он получил полную историю, все объяснения, довольную ухмылку джисона, и — широкую улыбку феликса. чтобы не сойти с ума, хенджин объяснил для себя все крайне просто: он в симуляции, в компьютерной игре, тут помимо людей рас — миллионы. феликс — эльф-хранитель леса, его душа и сердце, джисон — его старший на один день брат, его руки, ноги и угрозы. каждый лес стремятся заполонить враги, мобы там, нижние существа, в общем, лярвы. злые духи. феликс по обыкновению их видит и может выстраивать тактики борьбы; сама же борьба за джисоном. какое доверие! размахивать огромным мечом по чужой наводке в попытках обуздать темную невидимую сущность. но сейчас происходит что-то необыкновенное: феликс не видит, а джисон, чертов гений, решает рубить, что называется, с плеча: просто наугад — какое-нибудь дерево точно заразное.       а хенджин сходит с ума, просто сходит с ума, и именно поэтому он уже с неделю двенадцать часов в сутки проводит в своевольном домике среди деревьев без верхушек в компании своих сверстников-персонажей компьютерной игры. именно поэтому он учится мастерству создания красок из природных материалов и рисует охрой сначала феликсу на щеках котячью мордочку, а потом феликса на плоском речном камне (и все под бурлящим игривым взглядом джисона, парня не особо общительного, но крайне оригинального и прямолинейного в высказываниях). именно поэтому он вспоминает, что в далёком детстве был тем ещё сорванцом и карабкался на деревья, ловкий и гибкий, как пантера, и демонстрирует это задорно аплодирующим лесникам. именно поэтому хенджин проникается магией леса, и, особенно, домика в самом неудобном для жизни месте, и улыбается, смеётся, говорит, слушает и бесконечно и бессовестно       любит. («ну в общем они мне что-то предъявляют, а я и говорю: ну да, я же бессовестный». и смеётся).       оказывается, у феликса ушки мягкие, как настоящие, и теплая кожа тоже настоящая, и на ощупь она как цветочные лепестки, тонкая, хрупкая и столь же притягательная. на холоде, от смущения, от радости — сразу же покрывается капиллярной сеточкой, слабо похожей на румянец в его привычном представлении. феликс в своих мелочах и повадках вообще слабо подходит на человека у его привычном представлении (ну… он же эльф всё-таки); он больше напоминает картину, собранную из осколков стекла, фарфоровых ваз и разноцветных камешков со дна прозрачного бурлящего ключа. хенджина завораживают его уши: как ни старайся, шва не разглядеть, ни единой складочки, указывающей на наличие операции, ни единой лишней детали, которая бы указывала на их искусственность. кстати, об этом.       — такая операция есть, — однажды говорит хенджин, а феликс тогда выглядит поражённым в самое сердце. джисон начинает смеяться, из глаз брызжет обжигающее солнечное золото, феликс же пышет слабо-голубой небесной и водяной дымкой: спокойный, но с драматично поднятыми бровями и поджатыми уголками губ.       они тогда просто смеются и ничего не объясняют: объяснять больше нечего, все, что нужно, они сказали абсолютно искренне, оставаясь перед обыкновенным незнакомцем полностью обнаженными. верить или нет — личное дело каждого.

***

      через неделю — неотвратимую и мимолётную — феликс с хенджином сидят спина к спине, робко переплетя мизинчики, пахнущие травой и жасмином. кругом — цветущие и благоухающие неземные цветы и волшебные животные, кругом все пульсирует небывалым светом. хенджин ощущает себя опьяненным и страшно смелым, когда вновь поднимает животрепещущую для них всех тему.       — я все ещё думаю о вашей истории, — а в голове «выдуманной», в голове «книжной», в голове картонные декорации и ёлочки с пластиковыми иголками и обрубленными верхушками, куцые ёлочки с проглядывающими железными штыками на местах ароматных казалось бы веток. — ты так… волнуешься.       и феликс смеётся, а хенджин, смущённый и покрасневший, смеётся тоже; он не привык проявлять столь очевидно свою заботу и тревогу, давать советы — тем более. в груди скребётся нежелание сделать больно и нездоровое любопытство, смешанное со скептицизмом.       — этот лес — мой дом и мой смысл. это все равно, что выбросить на улицу котенка, только в моих руках котят сотни, каждый камушек, каждая травинка хотят поделиться со мной событиями своего дня прошедшего. я никогда их не оставлю, — он молчит и говорит совсем тихо. — мне стоит снять розовые очки, но мне страшно, так страшно видеть, во что превращается наш мир с каждым днём, нет, часом, секундой.       — быть может, тебе стоит отдохнуть? и поверить в нас снова.       феликс не отвечает, но все невысказанное капает из его глаз солёными каплями. хенджин, ощущая дрожь чужих плечей, как свою собственную, резко разворачивается и сжимает мальчишку в объятиях.       — а. джисон сказал что ты хороший парень, — феликс замолкает снова. — и он не против, чтобы мы целовались.       какая наивная искренность! хенджин удивлённо замирает, слушая, как ускоряется сердцебиение несчастного, загнанного, обманутого без обмана самим же собой сердца. намек прозрачный и кроткий, хенджину хочется тоже, хенджину хочется попробовать золотисто-голубые блёстки на вкус, попробовать на вкус чистейшую волшебную эссенцию с лимонной кислинкой и морской солью в концентрации 0,9% — идеальный физиологический раствор. но феликс рядом выглядит снова поспешно собранным из осколков, словно коснешься — и рассыпется, как карточный домик, как недосягаемо прекрасная иллюзия. в голове снова — я не могу перетягивать одеяло на себя, я не смогу съесть его боль, мне не стоит вмешиваться. в обеих головах — лес превыше всего, но, быть может, поддаться внезапно нахлынувшему чувству, мимолётному, что жизнь мотылька, которое уйдет как будто бы сразу после поцелуя, быть может — понадеяться. и феликс тянется первый, всем своим существом, желейными губами и изломанными пальцами.       хенджин никогда не пробовал пыльцу с крыльев бабочки, но это, вероятно, она. ягодное прикосновение, длящееся несколько секунд, недвижимое, замершее пушистой сладкой ватой; пропитанный солнцем воздух вдохнуть не получается, глаза смотрят в глаза. хван ощущает покалывания тонких сосновых иголочек по губам и по кончикам пальцев и рассматривает, не может насмотреться на золотые искры в кофейных глазах под трепещущими ресницами. осознание происходящего расширяется и надувается внутри мыльным пузырем, отсвечивающим радужными бликами на блестящих боках.       и лопается.       чуть отстранившись, прижавшись своим лбом к чужому, хенджин продолжает любоваться феликсом, шоколадной крошкой на порозовевших щеках-осколках, и улыбается. теплое дыхание смешивается и переплетается, пальцы щекочут чужую ладошку, и желто-голубой свет струится между ними.       недолговечное вроде бы чувство после этого не ушло.

***

      вторая неделя наполнена негой и всеобъемлющей нежностью. феликс умеет плести браслеты из лепестков: мелкие жасминовые листочки сами собой соединяются под его пальцами и венчаются ярко-красными земляничками, которые, почему-то, не давятся и не усыхают. феликс знает язык деревьев и ручьев, он рассказывает даже то, о чем они молчат, но в совершенстве феликс знает только один язык — язык любви. любовью пропитан каждый сантиметр его сладкой трепетной личности, не почувствовать ее невозможно: феликс улыбается, и зажигаются звёзды, феликс смеётся, и тяжёлые головки цветов-колокольчиков начинают звучать, феликс обнимает, и дом ощущается сразу. совпадение ли это, но с каждым днём лиственные кроны расступаются все больше, и темные прежде лесные поляны все чаще оказываются залиты солнечным светом, водяные капельки-озорные рыбки больше не пахнут затхлостью и отчаянием, заледеневшие цветы шепчутся и тянутся к нему свежими листочками. хенджин не может налюбоваться феликсом, неземным существом, сотканным из тягучих колыбельных на ночь и шелковых тканей, скользящих по бледным веснушчатым плечам. феликс для хенджина все то невообразимо родное и долгожданное, что-то, потерянное в далёком детстве и найденное к двадцати годам наиболее абсурдным способом. они проводят вместе каждую секунду, наполненную молчаливым пониманием цвета морской волны и запахом же морского бриза: вместе пьют чай из жестяных кружек, разрисованных мастерски — потому что хенджином, вместе играют на арфе из камышей и осоки, вместе отправляют тихие песни во вселенную. все то, что они говорят друг другу на ушко, зависает в пряном густом воздухе и остается там навеки, за что ни зацепись — всюду драгоценные воспоминания, пульсирующим светом оплетающие тонкие березы.       феликс в самом деле душа леса. он наполняется потерянной надеждой, и выпрямляется лес, в какой-то момент хенджин сам слышит кроткое «спасибо» и не может понять, от кого — от феликса или от окружающей его живой природы. феликс — лесная сущность, он парит по острым камням и пробирается через колючий терновник, не оставив на шипах не волосинки (и с заливистым смехом собирает с потрепанного хенджина резные листочки). феликс — и есть лес.       феликса никогда не примет бетонный город, как и он не примет его.       где-то он находит табакерку и с щелчком пальцев на глазах хенджина перемещается в нее, становясь маленьким и совершенно игрушечным. на подкорке сознания хенджин ловит желание забрать эту табакерку с собой, с феликсом вместе, а после стыдится и ужасается собственных мыслей: ведь невозможно, несправедливо запирать лазурный ветер и солнечный свет.       когда хенджин уезжает, ни один из них не оставляет за собой ни слезинки, но влюбленные сердца осыпаются перламутровым бисером. хенджин набирает его в ладони, и феликс снова творит волшебство. на руке расцветает второй браслет — не такой дурманяще пахнущий, но такой же утонченный и хрупкий.       теперь в каждом прохожем хенджин видит отблеск своего закатного солнца: в ком-то сосудистую сеточку по верхней кромке губ, в ком-то — журчание искристой воды, в ком-то — сладкий нектар звенящих колокольчиков. жасминовый браслет на запястье пустил корни в самое сердце, и сердце это — такое же глупое, такое же наивное, как раньше, феликса не забудет никогда. хенджин привык не сожалеть, и надеется, что за короткие две недели феликс тоже научился. научился не бояться и отдыхать. в хенджине теплится робкая надежда, ведь они не сказали друг другу ни единого слова прощания — только «спасибо» и «люблю».       они дали друг другу обещание?