В плену фантазии

– Ещё раз повторяю, – выдохнул Гром. – Что вы знаете о перемещениях Олега Волкова? Аня закрыла глаза. Её снова кидает в день, когда эти вежливые люди говорили «жаль, нам так жаль». Она впивается ногтями в свою руку, пока не чувствует теплую кровь. За что ей такое? Почему она вынуждена снова проживать этот ужасный день? Воронова никуда не может убежать, ни в один город, ни в одну страну, это горе будет вечно ее преследовать, оставаясь вечным спутником. Девушка дергается, делает глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Как тогда, в тот день. Она бы дорого заплатила, чтобы никогда не произносить эту фразу вслух. Снова. – Он умер, – холодным голосом Воронова повторяет сказанную ранее фразу. Гром стучит по столу, и Аня открывает глаза. – Он жив, и творит это безумие! Девушка идёт к шкафчику, где хранит документы. Эта печальная реликвия лежит на дне коробки, в черной папке, как дань ее вечному трауру, и когда Воронова кладёт перед ним оригинал документа, которым он размахивал перед Разумовским год назад, Игорь сжимает зубы. – Вы гонитесь за призраком. Гром дёргается, кличка дружка Разумовского бьёт по ушам. – Вы знали что-то о его работе? Угрожающей интонацией Игорь выделяют последнее слово, и Воронова хмыкает. – Собираетесь пришить мне мокруху, товарищ майор? Или соучастие? – Вы несколько раз подавали прошение о посещении Разумовского. Для чего? – А вы подготовились – Аня цепляется пальцами за чашку с чаем, кофе она давно не пьет. – Он мой единственный близкий человек. Моя семья. Почти брат. Сережа был и остается единственным человеком, что способен разделить с ней эту большую утрату. Потому что он тоже любил Олега. Потому что он тоже дорожил Волковым. Смерть друга, как бы она ни настигла их, останется в их сердцах навсегда. Она бы поддержала его обеими руками, она была бы опорой их общему горю, как бывала опорой его счастью. Сережа бы понял, если бы не провалился в свое безумие. – И вы попросили Волкова, в лучших традициях родственных чувств, вытащить Разумовского из психушки? Воронова хочет запустить в Грома горячей чашкой, но по негласному закону гостеприимства Аня не могла себе этого позволить. – Что следователь, что психолог, из вас никакой, товарищ полицейский. Они ещё десять минут топчутся на месте, пока Гром, хлопнув дверью, не покидает маленькую квартиру на окраине Питера. Аня убирают чёрную папку обратно в шкаф, пряча свое горе в пережитке советского прошлого. Олег – умер. Серёжа – психушке. А она – одна. Когда на канале Пчёлкиной всплывает новое видео, девушка долго колеблется, но нажимает на плей. Перед ней фотография Олега, того Олега, что она провожала в Сирию и обещала ждать, цепляясь за камуфляж. Юлю Аня не слушает, если Олег прав жив, знал ли он тогда, что уже не вернётся, и значили его слова хоть что-нибудь? Воронова борется с желанием коснуться экрана, провести пальцами по бритым щекам, но одергивает себя, и, заблокировав телефон, откидывает его на диван. Такую же фотографию она хранит в кошельке, её талисман, ниточка в прошлое. Уезжая, Волков скромно сунул эту карточку в карман, провел пальцем по румяненным щекам, и, коснувшись своими губами ее, запрыгнул в вагон. Тогда Аня видела его в последний раз. Когда в дверь раздается стук, Воронова не вздрагивает, поднимаясь с дивана, она точно знает – кого увидит за дверью.