Он не пьет

Уджин наблюдает за происходящим с тревожным чувством в животе. Он знает, что Гону не пьет. Друг сказал это в первый день их знакомства, и с тех пор Уджин не видел, чтобы тот выпил хоть каплю. Конечно, Гону также сказал, что это из-за его тренировок, но Уджин помнит, что на самом деле он сам высказал это предположение, а Гону просто кивнул. Тогда они едва знали друг друга, поэтому неудивительно, что Гону так ответил. Он также помнит их празднование, когда они предвкушали победу, думая, что так близки к тому, чтобы окончательно покончить с Менгилем. Помнит, как напились, в то время как Гону по-прежнему не употреблял ничего, кроме воды. (Уджин помнит похмелье в тот момент, когда боролся за свою жизнь, эхо отчаянных выстрелов снизу и тошнотворный звук, вонь, агонию от удара ножом.) (Он помнит, как случайно услышал, как тетя Юн обеспокоенно спрашивала, пил ли Гону алкоголь.) Он не знает, почему друг не употребляет спиртное, и сейчас, слишком поздно, понимает, что надо было спросить, потому что Гону заставляют пить, чтобы получить шанс достичь их цели — их мести. Уджин наблюдает, как Гону пьет бокал за бокалом элитного виски, словно это вода, и пустота в его желудке растет. Двое других, конечно, тоже пьют, уже проявляя признаки опьянения, но все равно это слишком много, слишком быстро. Гону, кажется, не очень страдает от алкоголя, но вещество с 50-процентной крепостью подкрадывается к тебе незаметно. Особенно, когда ты пьешь его так быстро, а обычно не употребляешь вовсе. Двое других — офицер полиции и чеболь «Айл Групп» болтают без умолку: счастливые и грустные, злые и смиренные. Уджин слушает о горестях полицейского, пока Гону сидит, теперь немного склонившись, его речь слегка невнятна, когда он слушает печали чеболя. Их приглашают в квартиру Минбома продолжить веселье, и они, безусловно, соглашаются. Гону отходит в уборную, но быстро возвращается, и они вместе уходят. После того, как каждый выпивает почти по целой бутылке, братьев начинает клонить в сон. Уджин с Гону помогают хозяевам лечь в постель, после чего отправляются на ночь в комнату для гостей, которую им показали. Там есть отдельная ванная, что неудивительно, и Гону настаивает на том, чтобы хотя бы почистить зубы перед сном. Как только они заканчивают и дверь за ними закрывается, Гону опускается на кровать, и Уджин обеспокоенно подходит к нему, беря за запястье. — Эй, ты в порядке? — Мм? — голова Гону закидывается набок, и Уджин ловит ее, чтобы друг не поранился. Широкая улыбка расплывается по лицу Гону, когда он поднимает взгляд на Уджина, стоящего перед ним. — Мне нравились твои кудри. Крайне актуальное заявление. Уджин немного ошеломлен, пальцами свободной руки смущенно теребя свою новую короткую стрижку. — Твои короткие волосы мне тоже нравятся. Следующее предложение сказано с серьезным выражением. Неуклюжие пальцы пытаются дотянуться до него, и Уджин хрипло смеется, беспокойство постепенно рассеивается. — Да? — спрашивает он дразнящим тоном. — Что еще тебе во мне нравится? Его стремительно тянут вниз, лицо оказывается зажато между теплыми, сильными руками, глаза вынуждены встретиться со слегка остекленевшим, но не менее пристальным взглядом. Его руки, в которых больше нет необходимости, опускаются по бокам. — Мне нравится, что ты живой. Удар мог бы так же эффективно сбить ему дыхание. — Мне нравится, что ты остался, хотя знал меня всего три дня. Черт, ему не следовало спрашивать. Он знает, что Гону такой... такой искренний, такой честный, что это пугает. Он пытается отстраниться, но хватка крепка. Уджин открывает рот, чтобы прервать следующие слова, которые наверняка последуют, потому что он задал вопрос, и пьяный Гону абсолютно точно ответит, в то время как трезвый Гону остановился бы. Он недостаточно быстр. — Мне нравится, что ты можешь поднять меня, — утверждение, произнесенное почти шепотом, опускается между ними, и Уджин закрывает рот. Руки опускаются ему на плечи, большие пальцы проводят взад-вперед по коже шеи и горла. — Нравится, как твои руки скользят по моей спине, когда ты обнимаешь меня. Он должен отойти. Убежать от этих рук. Избежать этих слов. Он этого не делает. — Мне нравится просыпаться рядом с тобой каждое утро. Уджин думает, что его сердце, возможно, начинает заглушать слова, которые продолжают слетать с губ Гону, и он не может пошевелиться, чтобы остановить их. Он застыл, как кролик перед хищником. Темные глаза, горящие решимостью, переводят взгляд с его лица на рот. — Мне нравится мысль о твоих губах на моих, — темные зрачки снова смотрят в его собственные. — Я люблю те… Уджин встает на колени по обе стороны от бедер Гону и целует его. Прикосновение губ к губам. Это кажется таким естественным, как будто они всегда должны были это делать. Нотки мяты и алкоголя в дыхании Гону заставляют отпрянуть назад, чужие сильные пальцы хватают его за шею, пытаясь остановить. — Ты пьян, — он обхватывает Гону за лицо, удерживая его до тех пор, пока тот не сделает обиженно-надутое выражение лица. Он чертовски милый. — Не так уж сильно. От большей части я избавился в уборной бара, — признается Гону, снова надувая губы, и Уджин вздыхает с облегчением. Это объясняет, почему Гону еще не вырубился. — И все же. Завтра, ладно? — уговаривает Уджин, оставляя еще один поцелуй на надутых губах, пытаясь сопротивляться желанию, когда коварные зубы прикусывают его нижнюю губу. Гону скулит, когда он отстраняется, и бешено колотящееся сердце Уджина заводится еще быстрее, но он должен сдерживаться. — Завтра. — Хен, — слово похоже на электрический импульс, пробегающий по коже, и Уджин стонет. — Ты играешь нечестно. — Я не хочу играть честно, я хочу, чтобы ты снова поцеловал меня, — Гону поворачивает голову и целует ладонь Уджина. — Хен, пожалуйста. Уджин обводит большим пальцем контур его губ, сердце подпрыгивает в груди. Гону действительно слишком красив. — Завтра. — Ах, — Гону вздыхает и падает обратно на кровать, как обиженный подросток, доказывая Уджину, что он прав, настаивая на том, чтобы дождаться утра. Хотя это выглядит мило.

***

Уджин открывает глаза навстречу яркому солнечному свету, щурясь от блика, зная, что еще слишком рано, но уже позже, чем обычно. Глаза привыкают, и он оказывается лицом к лицу с Гону, который смотрит на него ясными, внимательными глазами. — Доброе утро, — бормочет Уджин. Как тот вообще может быть жаворонком после такого количества алкоголя прошлой ночью? У него даже не хватает приличия выглядеть страдающим от похмелья. Вчера Уджин не пил ничего, кроме воды, и он не так бодр, как Гону. — Доброе утро, хен. Наступает минута молчания, и Уджин понятия не имеет, что сказать. На чем они остановились прошлой ночью? — Ты имел в виду завтра-завтра, или завтра после того, как мы ляжем спать, потому что технически было уже за полночь, когда ты это сказал и... Уджин затыкает ему рот поцелуем. Он оказывается прижатым к своей подушке, которая кажется безумно мягкой. Гону склоняется над ним — хищный жест теряет всякую угрозу, когда широкая улыбка озаряет его лицо. Уджин приподнимается, соприкасая их губы, Гону опускается за ним вниз. Он прикусывает губы Уджина один раз, второй, пока тот не может удержаться от звука, когда его губы продолжают истязать. Это безумие. Он так много раз дразнил Гону, что тот слишком хорош во многих вещах, не думая, что поцелуи — одна из них, но снова оказался неправ. Все вокруг раскаляется и пульсирует, языки переплетаются, пальцы сжимают друг друга. Это прекрасно. Они должны заниматься этим вечно. Конечно, именно в этот момент его желудок решает заурчать, заставляя Гону отстраниться и посмотреть на него мягким, веселым взглядом. — Давай приготовим немного рамена. Минбон и Канен должны проснуться к тому времени, когда все будет готово, — он соскальзывает с кровати своим обычным ловким маневром, и Уджин ненавидит его за это. Он протягивает руку вслед, и в этот раз именно его губы надуваются. — Нееет, верниииись… — хнычет он, но Гону просто смеется. Несправедливо, что сердце Уджина все еще замирает каждый раз, когда он это делает. — Сначала еда. Пойдем, хен. Это ложь, они оба знают, что после завтрака будут заняты какое-то время, будут жить украденными моментами, пока весь этот бардак не закончится. Уджин со вздохом откидывается на незаслуженно мягкую подушку, слушая, как Гону умывается в ванной и одевается. Пьяный Гону нравился ему больше.