sola petal

Глухая ночь в Белобоге часто напоминает собой полярную. Небо, когда не было затянуто липкой лентой плотных туч, из за чего казалось таким близким, словно вот вот обрушится на голову, сегодня на удивление щедро дарила холодному городу не менее леденящий свет далёких звёзд, который отражался от множества провалов погасших окон, когда стрелка часов стремительно приближалась к полуночи. На улицах разливалась тишина, прерываемая лишь глухими хлопками приоткрытых окон особенно морозостойких горожан и размеренными, тяжёлыми от стальных ботинок шагами гончих правопорядка, выполнявших ночное патрулирование обманчиво спокойных переулков, разбивая четкими шагами каждый метр, вырываемый из тьмы тусклыми лучами фонарей, едва выполнявших свою функцию. Каждому из похожих на железных броненосцев солдат полагался собственный участок, не более двух улочек, дабы от заката до рассвета резать пространство туда и обратно, в поисках подозрительных личностей, облик или поведение которых должны были намекать на нарушение закона. Гепард не имел никакого понятия, почему именно в эту ясную ночь его отправили патрулировать самый дальний и "нехороший" квартал, имевший не лучшую репутацию среди местных жителей. То нелегальные торговцы, то грабители, то закладчики, прятавшие свёртки с грибами сомнительного происхождения буквально под носом у горожан, а именно в усеянной камнями мостовой. Сначала юноша гордился тем, что именно его считают достойным следить за спокойствием именно тут, достаточно опытным, чтобы прямыми шагами бороздить просторы улиц, на которые даже ступить не разрешают малым детям,под предлогом опасности. Но одно дело слышать указания, зечитываемые по бумажке нужным голосом, и совсем другое – всю ночь ходить по глухим переулкам, готовясь атаковать при каждом громком шорохе тощей крысы или лязгающем скрипе ржавого флюгера на очередной обшарпанной крыше. Если бы Гепард отбросил гордость и стыд, то несомненно признал бы, что вздрагивал и вставал в стойку пару раз, когда видел собственную тень от фонаря, но тут же обмякал и тихо выругивался, коря себя за излишнюю паранойю. Близился первый час. Юноша почувствовал первую, дымчатую сонливость, пока что вырывавшуюся только в коротких зевках и потягиваниях. Едва темные переулки стали мутнеть и размываться перед глазами, Гепард понимает, что должен противостоять не только загадочным теням на уже много раз проклятом Ландау переулке, но и с подступавшей, подобно приливной воде сонливостью, которая медленно, но верно закрывала веки. Потерев глаза и зевнув, блондин лениво стал перебирать в голове варианты того, как занять себя, при этом не быть растерзанным потом за халатность во время работы, а может, своей же совестью. Услышав уже знакомый надрывистый свист флюгера, Гепард невольно вспомнил то, как восторженно и счастливо свистела толпа на буквально каждом концерте его старшей сестры. В каждом громком возгласе можно было найти искреннее восхищение и почти что детский восторг. Нет, юноша не завидовал оглушительному успеху Сервал, а даже наоборот, был одним из верных поклонников. Выудив из памяти одну из нехитрых, но запоминающихся мелодий страж порядка сначала тихонько насвистывал, а потом и вовсе напевал мотив, разбавляя ночную тишь тембром своего голоса, в чем то напоминавшим сестринский. Более того, со временем он дережировал себе, аккомпанируя пальцем в кованной перчатке, поднимая его вверх на более высоких нотах и опуская на низких, пока мелодия указывала на эти взлеты и падения, напоминая собой горную тропу, то вздымающуюся вверх на облачную вершину, то стремящуюся вниз по склону, неважно, пологому или крутому. Так бы юноша и коротал время на службе, не давая сомкнуть себе глаз, если бы не одно тяготное обстоятельство, накрывшее его настолько внезапно, что Ландау вздрогнул, едва удержав испуганный вскрик. — соловьи вновь поют песни ночи напролет, разве не прекрасно? Этот голос. Гепард вел активную социальную жизнь, знал лица десятков людей, слышал голоса сотен, но с точностью мог сказать, кому принадлежит этот. Повернувшись на 180 градусов так быстро, как мог в тяжёлой броне, юноша устремил свой взгляд во тьму за пределами власти бледных фонарных лучей. Недаром говорят, что если долго вглядываться в темноту, то она начнет смотреть на тебя. Так и получилось, заставив Ландау сглотнуть подступивший комок в горле, как только на свету блеснули ехидным огоньком глаза, а спустя мгновение из тени показалась до боли знакомая фигура. — черт тебя дери, Сампо, не пугай меня так! Принятый поначалу за злоумышленника парень расхохотался звонким, напоминающим пение колоколов смехом, лишь увидев как физиономия капитана становится по цвету напоминающей зрелый томат, стоило несчастному блондину понять смысл первой брошенной фразы. Несомненно, Коски слышал одинокие серенады, раздающиеся гулким эхом по пустующим улицам, и на звук нашел путь. Как, собственно, и всегда. Гепард давно заметил, что молодой наемник словно преследует его. То специально попадется на мелкой краже и сдастся стражам, нарочито невинно хлопая глазами при очередном допросе, то выложит имя капитана из пуговиц, очисток и фантиков, расположив нехитрый арт объект прямо под окнами дома семьи Ландау, дабы каждый проходящий мимо удивлённо присвистывал от изобретательности "загадочной поклонницы", а сам Гепард потом, бубня и кое как оправдываясь, подметал данное произведение искусства. Сам блондин лишь хмурился и краснел в ответ на изощрённые ухаживания, но замечаний не делал, что давало вору только больше возможностей для новых выходок. И сейчас Сампо вновь настиг парня, причем в месте, где они были только одни. — могу ли я составить вам компанию, капитан? Места для того, чтобы прогуляться только вдвоем лучше не придумаешь! — услышав в ответ лишь смиренный вздох от уже отвернувшегося и идущего вперёд по улице Гепарда, который, очевидно, означал "да", Коски как ни в чём не бывало завел непринужденную беседу буквально о всем, что приходило в голову, от последних крупных сделок до погоды. Удивительно, но блондин с любопытством слушал и даже иногда посмеивался остроумным шуткам через каждое предложение или необычным историям, которые так увлеченно выливал Сампо. И Гепард сам не заметил, как собеседник медленно, но верно подбирается все ближе, то якобы случайно дотрагиваясь плечом, то беря за руку при особо интересных моментах в историях. Такая тактильность если не пугала, то обескураживала юного Ландау, который, не смотря на множество восхваляющих его людей, никогда даже с девушкой не гулял. Крайней точкой стал жест, чуть не вогнавший обычно стойкого и неприступного парня в панику: брюнет своевольно положил голову на плечо товарищу, громко сопя после очередного долгого рассказа. — эй, ты что делаешь? Гепард попытался стряхнуть с себя брюнета, повел плечом в лёгкой судороге, но вор только крепче вцепился в своего спутника. — пф, да знаешь ли ты, что только так я могу выразить высочайший уровень своей симпатии? Коски лишь недовольно посмотрел изподлобья, словно сказал что то простое и очевидное, как тот факт, что их планета вращается вокруг своей звёзды. Блондин же резко остановился, если бы его движению помешала невидимая бригада, и, слегка нахмурившись, смерял взглядом собеседника, терзаясь мыслью, шутит тот, или нет. — повтори. Повтори, что ты только что сказал! Гепарду всегда нужна определенность, подкрепляемая словами. И в этот раз ему могут это дать. — ну.. ты симпатичен мне и все такое.. подожди, а разве это не было понятно? После всего, что я сделал, тебе нужно, чтобы в лоб сказали? Повисла гнетущая тишина, во время которой два мировоззрения сталкивались между собой. Если у Сампо все было легко и он просто следовал извилистому пути из намеков и сближений, то Гепард мог днями думать о том, какие взаимоотношения выстраивает с другими, кого уважает и любит, терзаясь теориями и сомнениями. И когда человек уходит в свои мысли, излишне глубоко анализируя происходящее, а если говорить проще, тупит, то ему нужен аналог возвращающей в реальность пощёчины, которая должна выводить из задумчивости. Такой пощечиной и стало то, что произошло дальше. Ландау почувствовал на своих губах что то теплое и лёгкое, что он мог бы часами описывать как мимолётный полет бабочки, цветение дикого, горного цветка, красивое, но короткое, как утренняя роса, уходящая с прибывающим солнцем, как... Страж очнулся от сладковатого на вкус транса и понял, что он вновь один, стоит одиноким истуканом посреди улицы. Холод скреб спину изогнутыми когтями при малейшем ветерке, а каждый звук отдавался чуть слышным гудением в ушах. Неужели все это сон, видение его разума, слишком сильно заскучавшего во время ночного дозора? Ещё чуть чуть, и Гепард бы полностью убедился в версии нереальности происходящего ранее, если бы не маленький лоскуток мягкости, оставшийся в руке. Разжав ладонь, Ландау увидел помятый, но целый лепесток, щекотящий кожу бархатом и радующий глаз темным бордо, чуть ли не черным от царившей полутьмы. Потерев заветный кусочек счастья, одинокий рыцарь продолжил свой путь с улыбкой, отгонявшей любую тьму и холод. Он определился.