Старый дом Насти

– Настенька! – позвала меня из ванной мама, и я сразу сообразила, что этот ласковый тон не предвещает ничего хорошего. – Ты, когда на запотевшем зеркале рисуешь, стирай потом за собой. – Мама протянула мне губку. Я непонимающе уставилась на мамину руку, потом пожала плечами: – Я не рисовала ничего. И только потом посмотрела на зеркало. На запотевшем стекле отчетливо проступали отпечатки двух маленьких человеческих рук. Детских ладошек. Будто какой-то ребенок опирался о зеркало. – Это не я! Мама хмыкнула и приставила свою руку к отпечатку. – Насть, конечно, это могла быть я, или бабушка, или Люля. Мы же всегда так делаем. Спорить было бесполезно. Разумеется, у меня самая маленькая ладонь из всех. – И что ты там писала? Redrum? Зря мама про Стивена Кинга вспомнила. Совсем не смешно. Я молча взяла губку под мамино одобрительное: «Ну вот сразу бы так!» – дождалась, пока она выйдет из ванной, и только тогда почти уткнулась носом в зеркало, разглядывая вроде бы какие-то буквы и отпечатки на запотевшем стекле. Точно, детские ладошки. Не мои. Явно не нарисованные, настоящие. Будто ребенок прижимался к зеркалу, забравшись на раковину. Сначала нарисовал каляки-маляки (или все-таки что-то написал, какие-то символы?), а потом приложился ладонями к зеркалу… С этой или с той стороны? По спине пробежали мурашки. Зачем я об этом подумала? Зеркало постепенно светлело, пар с его поверхности уходил. Буквы пропали первыми. Ладошки на стекле тоже начали терять четкие очертания. Я провела по зеркалу губкой раньше, чем отпечатки стали вновь обретать четкость.