Старый дом Насти

Я очень сильно задумалась, буквально провалилась в размышления. Аж голова загудела. Почему-то мне казалось, что надо что-то предпринять именно сейчас. Что потом будет поздно. В правый висок словно ткнули чем-то тупым и тяжелым. Только вот головной боли мне не хватало! На автомате я вышла из бывшей детской и направилась в бабушкину комнату за таблеткой аспирина. Я знала, где бабушка хранит лекарства, и решила, что четвертинка таблетки мне не принесет особого вреда. Сейчас совсем не время для каких-то там болезней! По-хозяйски сев за бабушкино трюмо, я открыла ящичек, полный всяких пилюль и тюбиков. На меня пахнуло аптекой. Совсем маленькой я очень любила украдкой открывать этот ящичек и нюхать странную смесь йода и еще чего-то. Никто из взрослых об этом не знал, иначе бабушке попало бы от моей мамы за такое беспечное отношение к безопасности. Но сами лекарства меня никогда не интересовали. Наверное, поэтому, по старой привычке вдохнув аптечный запах, я не стала искать аспирин, а вместо этого зачем-то уставилась в зеркало. В памяти сразу всплыла та байка про бабайку из трюмо. Но у нас никогда ничего жуткого с ним связано не было! Бабушка купила его где-то в восьмидесятых годах прошлого века. На внутренней стороне одной из дверец даже наклейка магазинная сохранилась. Ничего потустороннего. Мы все уже миллион раз туда смотрелись. Зеркало и зеркало. Фольга и стекло. Мама пользовалась зеркалом строго по делу и была чаще всего довольна увиденным. Бабушка придирчиво красила брови и губы, даже если не собиралась выходить из дома. Люля откровенно любовалась собой, вечно изображала на своем лице что-то новое, меняла форму бровей, рисовала то стрелки, то, как выразился однажды папа, «грустного панду», искоса бросала взгляд на отражающие поверхности и тут же начинала играть на публику, словно это не зеркало вовсе, а камера и прямой эфир. В памяти сразу всплыла та байка про бабайку из трюмо. Но у нас никогда ничего жуткого с ним связано не было! Бабушка купила его где-то в восьмидесятых годах прошлого века. На внутренней стороне одной из дверец даже наклейка магазинная сохранилась. Ничего потустороннего. Мы все уже миллион раз туда смотрелись. Зеркало и зеркало. Фольга и стекло. Мама пользовалась зеркалом строго по делу и была чаще всего довольна увиденным. Бабушка придирчиво красила брови и губы, даже если не собиралась выходить из дома. Люля откровенно любовалась собой, вечно изображала на своем лице что-то новое, меняла форму бровей, рисовала то стрелки, то, как выразился однажды папа, «грустного панду», искоса бросала взгляд на отражающие поверхности и тут же начинала играть на публику, словно это не зеркало вовсе, а камера и прямой эфир. А я ничего хорошего в своем отражении не видела. Человек как человек. То волосы не лежат, то прыщ торчит. И вообще лицо так себе, и нос тоже. Одно расстройство. Тетя Юля убеждала меня, что если про свое отражение говорить что-то негативное, типа «ну и рожа!», то это бумерангом отразится в реальности. То есть внешность действительно будет меняться в худшую сторону, потому что на зеркале совершаются одни из самых страшных проклятий. Сейчас в зеркале я отражалась, как есть на самом деле, слишком четко, чтобы себе понравиться. И комната за моей спиной. Отведя глаза от своего отражения, я бессознательно принялась шарить взглядом по зазеркальной комнате. Одно я совершенно точно понимала: нельзя ни в коем случае строить зеркальный коридор. Так что трогать створки вообще не собиралась. Увольте! «Надо бы стекло протереть», – подумала я маминым голосом и, вздохнув, отвернулась от зеркала. Мамина фразочка, когда увиденное ее недостаточно удовлетворяло. Странно, как все-таки меняется комната, когда право – это лево, и наоборот. Однако вовсе не до такой степени, чтобы отражать или не отражать находящиеся в ней вещи. Удивившись, я повернулась обратно к зеркалу и, присев, чтобы занимать как можно меньше места, принялась шарить взглядом по отражению стола, полок, шкафа, цветов. Не может быть! Это очень напоминало игру на запоминание. Только сейчас были не карточки, а вид самой обычной, знакомой до мелочей комнаты, который почему-то в зеркале отображал лишние предметы. Кусочек ковра над моей кроватью. Уж я достаточно на него нагляделась, чтобы сейчас в зеркале обнаружить на нем совершенно незнакомые узоры. Или вот, к примеру, книжка на шкафу. Виден только уголок. Кто мог ее туда закинуть? Тут я вспомнила ночной кошмар с лысой тварью и передернулась от мурашек, пробежавших по позвоночнику. В любом случае на шкафу ничего не было. Я специально несколько раз поворачивалась и всматривалась. А в зеркале, то есть на зеркальном шкафу, было. Чтобы окончательно убедиться, я подтащила к шкафу стул, залезла на него и, приподнявшись на цыпочки, принялась шарить. Рука сразу наткнулась на твердую обложку. Но я ничего не видела! Легко нащупав и подцепив книгу, я сняла ее со шкафа. Как я могла ее не видеть?! Вот же она, у меня в руках! Бред какой-то! Спрыгнув со стула, я мигом кинулась к зеркалу и предъявила ему книгу. Мое напуганное отражение продемонстрировало то же самое. Книга была довольно увесистая, в потрескавшейся темной обложке, на ощупь похожей на кожу. Понюхав, я в этом убедилась. Фу, запашок так себе. Страницы пожелтели от времени, по углам уже начали крошиться. И почему-то пахли шоколадом. Да-да, я и страницы понюхала, раскрыв книгу посередине. Сладкий шоколадный аромат, смешиваясь с гадким запахом кожи, давал такую убойную вонь, что лучше было бы вообще не нюхать. Осторожно пролистав пару страниц, попыталась прочесть текст. Аккуратно написанные (именно выведенные от руки, чернилами, а не типографской краской) буквы, похожие и одновременно не похожие на письмена из старой, позапрошлого века, бабушкиной псалтыри, доставшейся ей по наследству. Что-то в них было не то. Я как-то ради интереса пыталась почитать псалтырь, даже нашла на каком-то сайте алфавит. Конечно, я смогла прочесть не все слова или опознать буквы, но общую мысль уловить было реально. К тому же мне помогала бабушка. Но сейчас явно было что-то не так. Внезапно меня осенило. Я снова повернулась к зеркалу и поднесла к нему раскрытую книгу. Теперь написанное отразилось правильно. Это действительно был текст на церковнославянском языке, но точно не церковная книга. Абсолютно нехристианская… И тут в голове словно лампочка зажглась, как в мультфильмах показывают. Я вспомнила! Люля загадочно улыбается и хвастается, что заполучила от особенных людей особую книгу. «Я убедилась, что мне знания передавались на астральном уровне! Я почти была права!» Она и Польке из этой книги заговор выписала. А я-то все шутила про сетевой разум… На моих глазах закорючки стали складываться во внятные слова. Не надо мне этого! Заметив краем глаза движение в зеркале, я резко обернулась. Ничего нового в комнате не появилось. Только люстра медленно, но неизбежно вращалась вокруг своей оси. Туда-сюда, туда-сюда… Где-то в классе втором, начитавшись про Алису в Зазеркалье, я тоже пыталась проникнуть через бабушкино трюмо в потузеркальную реальность. Мне, помню, даже снилось, как я, будто в воду, погружаю руки по локоть в зеркало и трогаю невидимые предметы. Ради прикола я попробовала проделать то же самое здесь и сейчас. Надо сказать, мое отражение с вытаращенными глазами, которое в точности повторяло мои тычки ладонями по стеклу, выглядело по-идиотски. Если и были в нашей квартире переходы, то точно не бабушкино трюмо. Даже странно, но мне ни разу не пришла в голову мысль, что твари, нападавшие на меня и бабушку, могли вылезти из зеркала. Зато сейчас меня осенила идея взять маленькое зеркальце и ходить по квартире, сверяя реальность и отражение. Затея показалась мне годной, но заняла бы точно массу времени. Так не успеешь ничего. Коридор выглядел совершенно обыкновенно. Пахло нашей квартирой. Половицы скрипели в знакомых местах. Подумав, я аккуратно, стараясь не прижимать к телу, прихватила странную книгу с собой. Читать и даже листать я ее не собиралась, но почему-то оставлять этот ненормальный томик без присмотра не хотелось. Сама не знаю, зачем меня занесло в прихожую. Зеркало там, как известно, и раньше искажало действительность. Заметила в отражении приоткрытую дверцу стоящего напротив зеркала шкафа, который большую часть своего существования проводил запертым. Последний раз я лазила туда за молотком, неужели не закрыла за собой? Но в реальности дверца оказалась закрыта, как обычно. Подходить к шкафу я испугалась. Хотя больше всего меня напрягал вплотную придвинутый к нему сундук. Конечно, по отражению в зеркале невозможно было определить, заперт он или нет, если крышка не откинута. Я отлично помнила (и как тут забудешь!), что болтала тогда про мертвецов странная тетя Юля (или это была не она?). Что, если в нашем сундуке труп? От этой мысли меня замутило. Лучше не проверять. Сначала я обратила внимание на запах. При приближении к бывшей детской и кухне привычный запах стал меняться. Неуловимо, но странно. Так пахнет в подземных гаражах больших торговых центров. Но точно не в обжитой городской квартире. Я пару раз с силой втянула носом воздух. А потом решила, что принюхаюсь и не стоит на этом особо акцентироваться. Родительская комната была закрыта. Теперь мне показалось необходимым заглянуть в нее и проверить, все ли в порядке. Ведь именно здесь был проведен тот проклятущий обряд. Я приоткрыла дверь и просунула голову в комнату. Люстра, словно приветствуя меня, повернулась сначала в одну, а потом так же медленно – в другую сторону. Здесь пахло не так мерзко, как в коридоре. Скорее каким-то нафталином, но слабо. Конечно, я внимательно всмотрелась в воздуховод. Показалось или нет, что там за решеткой что-то мелькнуло серое? Только сейчас до меня дошло, что в родительской комнате не было ни одного зеркала. Даже удивительно, но факт остается фактом. То есть внутри одежного шкафа, на одной из дверец, зеркало все же было, но комнату при помощи его оглядеть никак не получится. Я опять подумала, что надо проверить углы карманным зеркальцем, но внезапная догадка остановила меня. Хотя духа вызывали именно здесь, ничего страшнее пропажи папиного галстука в комнате не случилось. Интернет тоже лучше всего ловился в родительской комнате. И псевдо-Алексей тоже через порог не переступал. Если подумать, то, получается, самая гнусь приключалась в моем или Люлином присутствии. То есть бабушке со мной не повезло… И зеркала… Бабушкино трюмо, зеркало в ванной, в коридоре. У тети тоже есть. Принеси я сейчас сюда зеркальце в исследовательских целях, не напортачу ли я, испортив самое спокойное место в доме? Поэтому я решительно захлопнула дверцу шкафа, чьим зеркалом собиралась воспользоваться, и вышла обратно в коридор, не забыв закрыть комнату. я, испортив самое спокойное место в доме? Поэтому я решительно захлопнула дверцу шкафа, чьим зеркалом собиралась воспользоваться, и вышла обратно в коридор, не забыв закрыть комнату. Дверь в теткино обиталище была приоткрыта, свет не горел. Табурет, которым я фиксировала дверь, был задвинут на кухню. Я удивилась. Наверное, на автомате все сама убрала и свет выключила, когда вышла. Но странно, конечно. На этот раз я решила воспользоваться Люлиным методом и запихнула под дверь сложенный несколько раз конверт. Сначала, правда, подумала, не воспользоваться ли книгой, но она оказалась слишком толстой. Поэтому я просто положила ее прямо на пол рядом с дверью. Хотя прошло совсем немного времени и на улице не успело стемнеть, в теткиной комнате стало непривычно сумрачно. Я подошла, чтобы еще сильнее отдернуть штору на окне, и внезапно остолбенела, словно меня огрели по голове. Окно бывшей детской всегда, всю жизнь выходило на бульвар и трамвайные пути. До дома напротив было огроменное расстояние – шириной в целый сквер. Сейчас мне тоже было видно кусочек сквера и дом напротив, только гораздо дальше обычного, да еще и через какой-то тоннель. Пару секунд мне потребовалось, чтобы понять – нет никакого тоннеля, есть просто стены с двух сторон от окна, справа и слева. Стены домов. С окнами. А мое окно, из которого я выглядываю, расположено в углублении. У меня почему-то задрожали руки. Забравшись на подоконник, я ткнулась носом в стекло, оставляя на нем следы дыхания, и несколько раз с силой сморгнула. Да, так и есть. Вот окно нашей кухни, справа от меня. А слева – соседний, композиторских потомков дом, на который открывается отличный вид из кухни. А я выглядываю из того самого окна, из которого никто никогда не смотрел. Слепое окно в колодце. В кишке. Про которое непонятно, есть ли там шторы. Судя по всему, есть. Я же сама их отдернула сейчас. Мы с мамой были правы… – Это сон! Сон! – несколько раз громко повторила я для самой себя. Дрожащий голос звучал жалко. Так напугаешься скорее, чем получишь уверенность в собственных силах. И я с яростью ущипнула себя за руку. Да так зверски, что вскрикнула. След от щипка сразу побагровел. Явно будет синяк. Погодите-ка. У Люли в комнате темно-синие шторы, а мы с мамой видели бежевые. Папа с бабушкой вообще говорили, что окно – просто черный квадрат. Может, если задернуть синие шторы, то как раз и будет тот самый глухой провал… Я потыкала пальцем в багровое пятно, еще раз ощутив ноющую боль. Трудно было бы не проснуться, но окружающая реальность почему-то не менялась. Через трещину в стене немилосердно дул ледяной воздух. Как Люля вообще может здесь жить? Жить в комнате с переходом… Я встала на колени перед щелью в стене и попыталась туда заглянуть. Из трещины на меня пахнуло. Я знала этот запах. Принюхалась, вспоминая. Точно же! Затхлый, застоявшийся воздух нежилого помещения, ледяной, с привкусом пыли. Точно такой, каким обдало меня, когда кто-то под видом Люли звал меня открыть дверь в ее комнату. В этот момент кто-то очень мягко, очень аккуратно, почти ласково потрогал меня за плечо. Не оглядывайся! У меня даже шею свело, так я напряглась, стараясь не двигаться. Прислушалась. Ничего. Никого. – Настя! – позвал откуда-то из коридора знакомый голос. Вообще-то первоначально я среагировала на свое имя. Ну кто мог меня звать по имени в запертой квартире? Конечно, кто-то свой. Потом уже я задумалась: кто бы это мог быть? И поняла, что не расслышала даже, мужской меня позвал голос или женский. Просто услышала свое имя, автоматически оглянулась, хотя только что боялась это сделать, никого не увидела, встала и без раздумий выглянула из-за двери в коридор. Ничего внятного в полумраке не разглядев, я толкнула сильнее дверь, освобождая себе проход, и что-то со звоном упало на пол и, судя по звуку, отскочило в коридор. Мне показалось, что это ключ, очевидно, вставленный в дверную скважину. Так, минуточку. Какую еще дверную скважину и какой еще ключ? Если в бывшую детскую замок сто лет назад был чем-то забит и сверху щедро замазан масляной краской, а уж ключей от межкомнатных дверей я сроду не видала. Даже не уверена, существовали ли они когда-нибудь. Но других объяснений у меня не было. Только я собралась нагнуться за пресловутым упавшим ключом (или что там такое), как откуда-то из темного угла шмыгнула маленькая серая пушистая тень. Со сдавленным писком я отпрыгнула назад. Сердце колотилось как бешеное. Крыса! Самый кошмарный кошмар, какой можно себе вообразить! Причем самый настоящий и самый реальный! Моя бесстрашная мама из всех животных терпеть не могла только крыс, ее всю аж передергивало от отвращения при одном упоминании о них, даже в мультиках. «Я лучше буду жить в подъезде, под лестницей, чем в квартире с крысами!» – говорила она. Понятно, что я в конце концов тоже прониклась к этим грызунам стойкой неприязнью. Особенно после красочного рассказа тети Юли про то, как крысы в стародавние времена насмерть пожирали младенцев в люльках. Но когда первый приступ паники прошел, я внимательнее пригляделась к крысе и обнаружила, что это маленький котенок. Ну, я смотрю, посторонние коты у нас по квартире шастают, как у себя дома. Но их я, по крайней мере, не боюсь совсем. Котенок! Блин, я была уже готова увидеть Игошу. Тогда бы точно умом тронулась. – Кис-кис! – позвала я котенка, который возился с ключом, подталкивая его в сторону ванной. Да, все-таки ключ. Кошак поднял ушастую голову, и я в который раз вспомнила слова кормильца нашего: «У вашего кота человеческое лицо». На самом деле лица у «котенка», конечно, не было. Была морда. Но глаза реально человеческие! Пока я тормозила, «котенок» загнал ключ под дверь и теперь шуровал лапкой, наверняка отталкивая его еще дальше. Ну, котов я вообще не боюсь, а что там за посторонние ключи от неведомых замков – вот что интересно. Шуганув странное животное, я безрезультатно подергала дверь в ванную, а потом практически распласталась на полу и попыталась заглянуть в щель под дверью. Там горел свет, видно было кусок какой-то тряпки и больше ничего. Рука тоже не пролезала, только пальцы. Пошарив по полу в тщетной надежде нащупать ключ, я дернула дверь снизу, тоже напрасно. И вдруг выдернула руку из-под двери и вскочила на ноги. Что это было? Дежавю? Нет, ребята, это вовсе не дежавю! Я точно помню и «котика», сующего лапку под дверь. Я была уверена, что это котик. И мои тщетные попытки самой достать ключ. Только никакого ключа там не было, за дверью. Там была я сама, только что вылезшая из ванны и с ужасом глядящая на чьи-то (мои) пальцы, лезущие под запертую дверь. Отряхивая руку, будто вляпалась во что-то отвратительное, я отпрыгнула от двери в ванную и в панике уставилась на едва видимую полоску света. В ванной стояла тишина. Я моргнула. Свет под дверью исчез. Только сейчас я поняла, что все это время сдерживала дыхание, и потому с шумом выдохнула и вдохнула. Ничего не произошло. Ну, кроме того, что я стала нормально дышать. Дверь в ванную я даже не стала пробовать открыть. Даже такой дурочке, как я, было ясно: что-то попыталось (и удачно) выманить меня из Люлиной комнаты и так же почти удачно заманило в ванную. Быстро оглядевшись, я без удивления убедилась, что «котенок» пропал. Ну разумеется! Не было никогда ни кота, ни ключа. Я увидела то, что захотела. В этот момент меня совершенно не беспокоил тот факт, что у меня, возможно, галлюцинации. Или нет. В любом случае меня переполнял азарт и почти не было страшно. Почти. Так же почти я убедила себя, что все может оказаться тяжелым сном. А что я себя больно щипала, но не просыпалась… Ну что ж… Секундочку! Я подошла к двери, когда меня кто-то окликнул. Хотя дверь мною же была открыта нараспашку и надежно зафиксирована конвертом, сейчас она оказалась полузакрыта. На полу должна была лежать та странная книга со шкафа. Но ее не было, зато были «ключ» и «котенок». Что все это означало, я совершенно не понимала. Ясно было одно: надо поторапливаться. Итак, ножницы, топор, игла. Обязательно что-то из металла. Я с трудом могла себе представить ситуацию, в которой воткнутые в дверь или в стену ножницы не вызвали бы ни у кого вопросов. Да они даже саму меня смутили бы! Ну вот, предположим, на кухне у нас среди половников и прочих разных прихваток висели ножнички, которыми мама вскрывала упаковки. Люля действительно редко заходила на кухню, но это было совершенно обычное ее поведение. Она приходила не готовить, а есть. Любая готовка вызывала у моей тети просто физическое отвращение. Дома ее кормила бабушка, иногда моя мама, а где тетя Юля питалась вне дома, мне неизвестно. Так что ножницы тут абсолютно ни при чем. Еще на кухне был молоток для отбивания мяса, и с одной стороны он был как бы топорик. В качестве оружия защиты и особенно нападения такой молоток был просто незаменим. Особенно когда мама делала отбивные. Но вот если обороняться им от нечистой силы… Что-то я сильно сомневалась в его боевых качествах. Еще на кухне был молоток для отбивания мяса, и с одной стороны он был как бы топорик. В качестве оружия защиты и особенно нападения такой молоток был просто незаменим. Особенно когда мама делала отбивные. Но вот если обороняться им от нечистой силы… Что-то я сильно сомневалась в его боевых качествах. И еще азарт внезапно сменился страхом. Просто каким-то липким, мерзким страхом, гнездившимся где-то в животе. Именно поэтому я старалась рассуждать здраво, не поддаваясь панике. Но это омерзительное чувство все равно присутствовало на заднем плане. Как в фильмах: ничего не происходит, но тревожная музыка предупреждает, что дело нечисто. Только вот я не в фильме. Не по сценарию. И кругом тишина. Для начала внимательно осмотрев теткину комнату (вроде ничего опасного), я снова подошла к столу с предполагаемой манилкой. Никаких ножниц, даже маникюрных, не валялось. Зато я первый раз обратила внимание на зеркало, перед которым Люля наводила марафет. Достаточно большое, хотя занавешенное всякой ерундой, с лампочками по бокам, как в гримерке какой-нибудь актрисы. Раньше здесь прямо к стеклу были прилеплены стикеры. На одном из них Люля написала заклинание для Польки. Теперь их не было. Просто удивительно, что я вообще не заметила зеркало в первый раз, когда искала манилку и нюхала духи. Но теперь-то я внимательно всмотрелась в не очень чистое стекло, изучая отражение комнаты за спиной. А потом быстро повернулась, обшаривая взглядом бывшую детскую. Не похоже, чтобы что-то исчезло или добавилось. Но по сравнению с бабушкиной комнатой Люлина была мне не так хорошо знакома. Для уточнения я обернулась, чтобы сравнить реальность и отражение. Случайно взглянула на себя и застыла. Я застыла. Не двигалась. Даже затаила дыхание. А голова моя в зеркале продолжала поворачиваться. Медленно. Ме-е-едленно… Сейчас она повернется на сто восемьдесят градусов, и я умру со свернутой шеей. Резко отвернувшись от зеркала, я чуть не разревелась. Потрогала шею. Ну на фиг. Никогда больше не буду смотреть на себя через плечо! Нет уж, дудки! Если я сейчас начну бояться собственного отражения, то не надо было вообще ничего предпринимать. Необходимо закрыть этот дурацкий переход, и я это сделаю! Поэтому я вытерла слезы (не заметила, как заревела) и, прикрыв глаза ладонью, как козырьком, чтобы даже случайно не взглянуть на свое отражение, стала заново разглядывать Люлину комнату. Из-под ладони очень хорошо был виден стол, а вот перспектива – не очень. Первая странность: кукла-ворона в зеркале не отражалась. И опять я засомневалась: манилка это или нет? Ведь не видно было и самых что ни на есть обычных флаконов духов. Впрочем, ни один из ароматов тоже не был мне знаком. Снова открывать флакончики я инстинктивно побоялась. В том углу, где в прошлый раз мне привиделось пальто (или что там было), в зеркале ничего не отражалось. Но чем больше я в этот угол смотрела, тем больше, наверное, мое воображение дорисовывало сгущающиеся тени. Мне пришлось резко отвести взгляд, пока силуэт вновь не обрел плоть. Что, если я сейчас через зеркало начну вызывать к жизни то, чего нет? Что, если только этого от меня и ждут? Резко отвернувшись от столика и вскочив на ноги, я решительно направилась к теткиному шкафу со шмотьем и остатками всех (или почти всех) теткиных увлечений. Коврик для йоги. Люле хватило одного занятия в группе просветленных, чтобы навсегда забросить это увлечение. Там ей не удалось блеснуть, все были слишком гибкими, а у нее потом болели все мышцы. И еще оказалось, что придерживаться вегетарианства нужно постоянно, а не только на публике. Кончилось все обжираловкой и фастфудом прямо рядом с йога-центром. Но нас Люля еще долго держала в неведении, до первого праздничного застолья. Какая-то странная резиновая сбруя, о предназначении которой я даже не хочу догадываться. О, вот все для рукоделия! Я была абсолютно уверена, что тетя Люля не заметит ни того, что я здесь рылась, ни пропажи. Увлечение шитьем каких-то совершенно безумных нарядов закончилось почти сразу. Недошитый пиджак до сих пор валялся комком в теткином уголке заброшенных увлечений. Так что я без зазрений совести высыпала все барахло и стала методично рыться в нем. Искала и оглядывалась, напряженно вслушиваясь. Пару раз четко слышались шаги в коридоре. Я была бы только счастлива, если бы меня застукал кто-то из родителей с резонным вопросом, что за беспредел я творю в чужой комнате. Все сразу встало бы на свои места, я уверена. Но шаги замирали ровно на пороге бывшей детской. Сколько ни вглядывайся, никто видимый на пороге не стоял. Удивительно, что как раз в недошитом пиджаке мне и попалась подходящая вещь: скроенный и даже сметанный рукав был пришпилен к непонятной детали огромной толстой швейной иглой. То ли в тот момент тете не хватило булавок, то ли просто игла первой попалась под руку. Запихнув тряпки и прочий хлам обратно в угол, я внимательно рассмотрела иглу. В такой Кощей мог бы хранить свою смерть! Эй, не этой ли иглой Люля колдовала над фотографиями? Я никак не могла вспомнить, куда делся так называемый маятник. Ведь его тоже можно было бы использовать… Но сейчас и такая игла мне подходила. Правда, она оказалась совершенно тупой. Я для пробы потыкала ею в дверь, но игла абсолютно не желала держаться, только оставляла вмятины. Непонятно даже, каким образом она продрала пиджачную ткань. Затупилась, что ли, уже после? Тут я опять почувствовала, как же в бывшей детской холодно. Когда я еще делила комнату с тетей, здесь, наоборот, было даже душновато. Держа иглу, будто кинжал (тупой такой кинжал), я снова полезла в Люлино шитье и снова вывалила на пол лоскутки и мотки ниток. Выбрав самые, на мой взгляд, подходящие тряпки, годные для затыкания трещины в стене, я решительно принялась пропихивать их в переход, помогая себе пластиковой тонкой спицей. Можно было бы делать это иглой, но ее я берегла, боясь потерять. Даже специально выудила из теткиного шитья обрывок шерстяной белой нитки, продела в ушко (ушище) иголки, закрепила несколькими узелками петельку и накинула для надежности на палец. Короче, я орудовала спицей. Одна за другой тряпки исчезали в трещине, будто куда-то проваливались. Может, кстати, и правда проваливались. На тротуаре у подъезда небось собралась такая нехилая груда разнообразных лоскутков! Не, бесполезно! И тут вдруг меня осенило. Если переход – это трещина, то его и нужно закрывать. И отнюдь не тряпками. Что мне вообще в голову пришло избавляться от Люлиного беспорядка через переход? Бессмысленное занятие, отвлекающее от основного дела… А что, если попробовать запихнуть туда куклу-ворону? Если ее хорошенько сплющить, влезет ли она в трещину? Я посмотрела на щель в стене. И противный холодок пробежал по позвоночнику, будто кто за шиворот кинул кусочек льда. Как я могла что-то так бойко запихивать в трещину, если она не такая уж и широкая? Рука моя, например, в нее не пролезала. Ну, я так думаю, потому что проверять не хочу. Легко входила тонкая спица. Но ее ширина была недостаточной, чтобы туда свободно пропихивались разной толщины и размеров куски ткани. Однако я именно этим сейчас и занималась. И даже собиралась скормить щели предполагаемую манилку… Или ничего не было, или трещина в стене охотно сжирала все, что ей предлагали, произвольно то расширяясь, то сужаясь. Как-то жутковато… А что будет, если напихать туда иголок? И одним махом закрыть этот проклятый переход навсегда? Воодушевленная такой великолепной идеей, я опять принялась рыться в Люлином шитье. Бред какой-то. Я же только что своими глазами видела здесь баночку из-под крема, полную иголок и булавок. В ней еще кусочек магнита лежал, чтобы они не рассыпались. Кто-то стоял рядом со мной. Случайно краем глаза заметив чьи-то ноги, я не то что вздрогнула, но даже ойкнула. Надо же было подкрасться так незаметно и тихо! И еще молчать! Так мог поступить только один человек – Люля. Блин, неловкая ситуация… На ходу судорожно придумывая подходящие объяснения, я вскочила и повернулась к ногам… которых не было… Со мной никто рядом не стоял. Никто незаметно не подкрадывался. Но я же четко видела!.. Схватив швейную иглу и опять выставив ее как кинжал (только маленький такой), я прокралась к двери и быстро выглянула в коридор. В квартире стояла тишина. По правде сказать, какая-то неестественная. Только сейчас я сообразила, что за все время моего храброго похода в тетину комнату на улице ни разу не проехал трамвай. Даже если ты привык к его шуму и вообще перестал реагировать, то все равно пропустить его практически невозможно хотя бы потому, что весь дом слегка потряхивает. Я отмела мысль взглянуть на трамвайные пути в окно. Спасибо, смотрела уже… И холодильник. Электричество точно не отключали, так что он должен работать. Должен, но почему-то молчит. Чтобы разбить эту вязкую тишину, я громко покашляла. По крайней мере, себя я слышала отлично. Вернулась в комнату. Ненароком бросила взгляд в зеркало. Совершенно четко отражался край баночки с булавками, высовывавшийся из-под пакета с лоскутками. Я наклонилась, не отрывая взгляда от отражения, и пошарила рукой под пакетом, около пакета и даже в пакете. Никакой баночки и в помине не было. И холодильник. Электричество точно не отключали, так что он должен работать. Должен, но почему-то молчит. Чтобы разбить эту вязкую тишину, я громко покашляла. По крайней мере, себя я слышала отлично. Вернулась в комнату. Ненароком бросила взгляд в зеркало. Совершенно четко отражался край баночки с булавками, высовывавшийся из-под пакета с лоскутками. Я наклонилась, не отрывая взгляда от отражения, и пошарила рукой под пакетом, около пакета и даже в пакете. Никакой баночки и в помине не было. В коридоре, кажется, что-то хрустнуло. Я опрометью рванула обратно к двери, но, случайно взглянув на следы от иглы, едва заметные, а потому дверь не портившие, поняла, что надо делать. Молоток и с этой стороны реальности был на кухне среди банок. Я бы не удивилась, если бы он лежал в банке. Даже не просто в банке, а в банке с надписью «МАНКА». Но молоток был именно там, где я его оставила. Может быть, все дело было в отсутствии на кухне зеркал. Никто за все время не удосужился поинтересоваться его местонахождением. Никому он был не нужен. И банок было ровно столько, сколько обычно. Я не поленилась пересчитать. Конечно, забить иглу прямо в дверь у меня не хватило бы сил. К тому же это сразу было бы заметно. Да и по правилам что иглы, что ножницы, что топор втыкали в дверную притолоку, в правый верхний угол. Или в порог. Даже не представляю себе, чем руководствовались люди, втыкающие в порог гвозди или булавки. Никто в здравом уме не станет заходить в комнату, зная, что в любой момент ему в пятку воткнется острие. Топор при входе тоже выглядит странновато. Лично я точно избегала бы домов, чьи хозяева с порога встречают гостей с рубящим орудием. Если, конечно, они не какие-нибудь лесорубы. Хотя и в этом случае… Короче, я решила вбить в притолоку иглу. Стопроцентно, такая толстенная игла не сломается, если по ней ударить молотком, поскольку не уступает небольшому такому гвоздю. Она, конечно, тупая, зато одинаковая со всех сторон. Получается, что нет разницы между острием и ушком. Другое дело, что нужно было дотянуться до щели между стеной и притолокой. Сначала я сдуру попыталась встать на один из теткиных пуфиков. Тетя Юля не признавала ни табуреток, ни стульев, только пуфы и мешки, которые лишь по недоразумению назывались креслами. Но пуфики были либо низкими, либо слишком мягкими, а притолока располагалась довольно высоко. Табурету, которым до этого подпирала дверь, я теперь не доверяла. В итоге, подтащив стул с кухни, я встала на цыпочки и, вытянув руки, дотянулась до притолоки. По коридору кто-то стремительно побежал в мою сторону. Кажется, я неловко переступила с ноги на ногу, и стул опасно пошатнулся. Я нащупала стык притолоки и стены и вставила туда швейную иглу. И тотчас мне почудилось, что кто-то схватился за спинку стула и слегка двинул его. Пришлось даже опереться о стену, чтобы не упасть. Только чудом я не уронила молоток. Понадобилось переждать пару секунд, чтобы унять сердцебиение. Вытянутые вверх руки уже начали затекать от неудобного положения. Стул опять едва заметно покачнулся. – Настя! Ну уж нет! Хватит! Я на эти уловки больше не поддамся! Блин, как страшно! Позвали совсем-совсем рядом. Не поворачивая головы, быстро бросила взгляд по сторонам. Рядом, конечно, никого не было. Даже не знаю, что со мной случилось бы, обнаружь я, например, того, кому принадлежали те исчезнувшие ноги. Уж точно не тетю Юлю. Почему-то в самые страшные моменты у меня напрочь пропадает голос. Вместо дикого ора, который теоретически мог бы напугать напугавшего, я начинаю шептать что-то невразумительное или вообще молчу как рыба. Мне кажется, что я кричу, но это только голос в голове. Хотелось зажать уши, но было нечем. Стул стал качаться так, будто ему подпилили ножку. – Настя! Уже настойчивее… И теперь я расслышала, что этот голос не принадлежит никому из моих родных. Хотя точно какой-то знакомый, вроде того, каким говорил той ночью псевдо-Алексей в странном халате. Халат! Ну как я могла забыть?! Одежду наизнанку, чтобы выйти из перехода. Когда леший водит, одежду на левую сторону или обувь поменять местами. Почему-то мне казалось, что, если я слезу со стула, с ним случится что-нибудь нехорошее. Например, развалится на кусочки. Рисковать я не стала и, не слезая на пол, быстро стянула футболку, вывернула ее наизнанку и надела опять, причем на всякий случай задом наперед. Вышивка, так миленько смотревшаяся на груди футболки, теперь принялась немилосердно колоть спину. Хорошо, что у меня в руках был молоток. Использовав его как чесалку, я немного облегчила себе участь. Теперь стул стоял как вкопанный и больше никто меня не звал. Не теряя времени, стиснув зубы, зажмурившись (все равно все делала на ощупь), я забила швейную иглу несколькими ударами молотка в притолоку Люлиной двери. Даже удивительно, что получилось так точно. В обычной ситуации я непременно попала бы себе по пальцам, уронила иголку, полчаса искала бы ее… Я прислушалась. Спрыгнула со стула. Теперь он стоял прочно, как обычно. Отошла, задрала голову и посмотрела на притолоку, непроизвольно почесывая спину молотком. Представляю, как это забавно выглядело со стороны. Даже с середины комнаты почти ничего не было заметно. Особенно если не знать, куда смотреть. Даже белая нитка, которую я забыла вынуть из игольного ушка, сливалась со стеной. Кинула взгляд на столик с зеркалом. Все было совершенно обыденно. Разве что кукла-ворона… Я вообще ее не смогла разглядеть среди теткиного барахла на столе. Или я сама ее нечаянно спихнула куда-то, когда разглядывала комнату, или… Всю меня с головы до ног накрыло незнакомое раньше чувство. Наверное, это была эйфория (я потом специально посмотрела определение этого слова в словаре). Почему-то ощущалась уверенность, что я все сделала правильно, что я победила. Волоча стул за спинку, я, несмотря на кипящую в груди радость, все же осторожно вышла в коридор. Никаких котят. Никаких шагов. Под ногой скрипнула половица. Но она всегда скрипела в этом месте. Я принюхалась. А потом полной грудью вдохнула родной, обычный, наш запах. И в бывшей детской уже не воняло заброшкой. Только пачули. От Люли мне было известно, что их делают из гуано насекомых. Эта обыденная, совершенно ни к чему не привязанная мысль снова обрадовала меня до слез. Неужели у меня получилось? Неужели такой малости было достаточно? И тут я услышала, как на улице прогромыхал трамвай.