Шаг подушками глуша

      Взрывы. Пламя. Пламя — смерть. Пламя — блики на обсидиановых мечах и шлемах с вороньими перьями. Пламя — это ужас во взглядах и стекло вместо глаз. Смерть. Смерть повсюду. Она шлепает под ногами, горит на углях, разрывает грудь застрявшим внутри воплем. Драконы и люди гибнут. Груды тел. Сотни, тысячи — их предсмертные крики сливаются с хрустом и шлепаньем, с лязгом железа и ревом огня, со взрывами, взрывами, от которых закладывает уши. Крылья рвутся. Фонтаны крови бьются из ртов. Летят головы. Почерневшие от грязи руки коченеют. Раскаленная добела чешуя плавится…       Поле горящих васильков.       По полю идет рыжая волчица, и с неё ручьями стекает кровь. Она вздыхает в последний раз и падает замертво. Прежде чем она умерла, прежде чем свет её глаз потух, она произнесла лишь одно слово:       — Простите…       Смерть идет. Смерть — это бесконечная армия, голодная, разъярённая, движущаяся крепость. Волна мертвого холода. Смерть — это ничто. Смерть — это пустота…       Сон вспышкой ярких цветов разлетелся на миллиарды, похожих на осколки, искр, и тьма расступилась. Два глаза, зеленых, как самые густые джунгли, распахнулись, в пасть ворвался порыв холодного, но душного воздуха, и дракониха заверещала, резко вскакивая с кровати. Она упала грудью вперед, в последний момент подставив лапы, но так и не упала — лишь свесилась вниз, приглушенно дыша.       Ореола проснулась.       Она пустым, ничего не выражающим взглядом уставилась на пол, устланный жесткими пальмовыми листьями, и все, что осталось в ней — это бешено бьющееся и от того напоминающее о жизни сердце. Громкое, пронзительное, как треск стекла и визг новорождённого дракончика, сердцебиение кувалдой билось меж её ребер, выбивая себе путь наружу и лишая дыхания. Вдох, рваный и не принесший результатов — и долгая пауза, прежде чем Ореола вспоминала, как выдохнуть и снова вздохнуть.       Вздох… выдох… вздох…       Но она все ещё была там. Там, в битве кровавой, безжалостной, жестокой, ужасной, страшной, мерзкой, болезненной и многой, многой другой. В битве, где есть только ты, а все вокруг тебя — просто болванки, которые скоро умрут. Они умрут ни за что. Они умрут, чтобы просто умереть.       Заболел большой палец, резко, точно в нём сломались все тонкие косточки. Ореола вдруг пришла в себя и сжалась, прижимая лапу с больным пальцем к груди. Стук. ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-тук-тук-тук… Дракониха схватилась за грудь, издала новый вздох — и поняла, что губы высохли, язык потерял подвижность и разбух, точно его ужалила оса, и весь мир поплыл. Стало жарко, вселенная вокруг стала вязкой, как скисшее молоко, как кровь, как…       — Ори? Ори… — кто-то звал, но Ореола не слышала. Тогда этот кто-то положил осторожно лапу на её плечо и сжал когтями, да так трепетно, осторожно и плавно, что нервы, напряженные до передела, больше, чем любые созданные в Пиррии струны, не разорвались. Эти когти бережно отнеслись к ним, слегка снизив невозможное давление, погладив окрасившуюся в сине-серые и бледно-зеленые цвета чешую. Ореола всхлипнула, прижала лапу с пальцем, верхняя часть которого точно хотела отскочить, как пружина. — Тише… Тише… спокойно… это только сон, понимаешь? Сон.       Вздрогнув, дракониха обернулась к Цунами. Широкоплечая, с лап до головы покрытая следами минувшей войны, она казалась в темноте призраком прошлого, но не злым: взгляд был ей несвойственно нежным и светлым, как будто в его морской зеленой глубине прятались мерцающие огоньки путеводных факелов. Маленькие, белые из-за света, отбрасываемого тонким серпом серебристой луны за окном, они подрагивали, как хвосты свеч, в такт губам, сдерживающим не то кривую грустную усмешку, не то утешающую улыбку. Ореола не смогла издать ни звука: её рот пронзила жажда, горло — штык режущей боли, что, взорвавшись, едва из груди хлынул яд, превратилась в тихий вскрик.       Смерть. Разрушения. Мертвецы. Огонь факелов и пылающих мечей. Ночь: бесконечная ночь, в которой не будет места ни луне, ни звездам, только штормовым густым облакам, закручивающимся в зимний ураган. Зима — вечная, страшная, ненасытная зима из снега и скользкого, обрызганного кровью льда. Все это — и тысячи других мелочей, как тысячи солдат, — вихрем разметало Ореолу, и она бросилась Цунами на шею.       — Тише, — повторяла морская, гладя её по затылку и качаясь вместе с ней, как в медленном танце, как две травинки, оказавшиеся посреди шторма. — Все это уже произошло в твоей голове. Такого больше не будет… что бы тебе ни снилось.       Ореола не слышала её. Она все плакала и плакала, и слезы каскадом срывались с её точеной мордочки, уродливо размазываясь по чешуе, блестя на щеках и забираясь в уши и рот. На языке было горько, вокруг носа — сухо, в глазах — горячо и болезненно, точно ей их прокололи соломинками. Затем, ударившись в хныканье, так как слез совсем не осталось, она уткнулась носом в плечо Цунами, и её нос защекотал макушку, а дыхание, пахнущее рыбой, коснулось мордочки. Столь родной запах, странный для радужных, живущих среди цветов и фруктовых, клонящихся вниз от собственной тяжести деревьев, теплой струйкой подобрался к сердцу и также, как Цунами сейчас, обняла его.       — Отец мне всегда говорил: паника ни к чему хорошему не приводит. Паника — это как вирус. Если ты кричишь, бежишь, бьешься, в общем, в своей клетке, не видя перед собой замка, в котором всего лишь нужно повернуть ключ, — заражаются все остальные, и все эти остальные тоже паникуют, разнося вирус дальше.       — Предлагаешь просто успокоиться?       — Да. И не торопись меня колотить, я уже чувствую, как чешутся твои когти. Просто вдохни и выдохни. А потом — постарайся сразиться с этой паникой, понять, почему она не нужна. Только после этого ты сможешь мыслить здраво.       — Я должна доверять словам убийцы?       — Мне ты доверяешь. Потрошителю доверяешь. Почему бы не довериться мудрости моего отца? — тихим, спокойным голосом произнесла Цунами, и уголки её рта поползли вверх. Она отстранилась от шмыгающей носом Ореолы, пододвинулась, коснувшись губами её губ, снова отстранилась и заглянула в блестящие из-за слез глаза. — Все будет хорошо. Мы со всем справимся. Ты со всем справишься.       Ореоле всегда нравилось в Цунами то, что та по истечению лет почти перестала говорить «Я тебя защищу», «Я помогу тебе». Её поддержка была другой. Она говорила, что рядом, и эта поддержка ощущалась так, словно Цунами всегда стоит за её спиной и ждёт, когда Ореола начнёт падать — дабы поддержать, схватив крепко за лапу, и потянуть на себя, фактически выталкивая вперед. Её поддержка — это «Ты справишься», «Ты сумеешь», «Ты молодец», «Ты сильная, верь в себя (я верю в тебя)». Она говорила о том, что Ореола все сама сможет — сможет победить, спастись, сразиться с врагом, даже если враг — её собственное отражение. Что Ореола не нуждается в её, Цунами, полном участии, чтобы быть собой — воительницей, королевой, спасительницей.       — Мне страшно…       — Я не буду спрашивать, что тебе такого снилось, но… — морская пожала плечами. — Страшно, не страшно, и все же придется своему страху заглянуть в глаза. И я верю, что у тебя хватит на это отваги.       Ореола сглотнула. Показалось, не слюну, а смешанную с ядом кровь, вязкую, горькую, как полынь. В животе все сжалось, свернулось, как при спазмах — казалось, кишки могли просто лопнуть, как начиненные водой шарики. Но Цунами была рядом. Её жабры приятно щекотали шею, грудь, двигаясь при спокойном дыхании, касалась её груди, отдавая свое тепло, мощные лапы, которыми дракониха с лёгкостью рассекала морские просторы, как ножом воздух, держали её за спину, не позволяя ни упасть, ни крупно задрожать в панике.       — Хочешь, я спою тебе колыбельную? — услышала она голос. — Ту, что про подушки.       «Шаг подушками глуша», — подумала Ореола пустеющим, стремительно рассыпающимся в песок сознанием. То стихотворение из другого мира и из другого времени. Та самая колыбельная, что уносит её в прошлое, о котором было больно и страшно вспоминать, но необходимое сейчас и любимое тем, насколько было тяжело и насколько было легко, когда все кончилось. Ореола кивнула, прижавшись щекой к щеке Цунами, и прошептала:       — Да. Да, пожалуйста…       Цунами не умела петь. У неё была гитара, но пела всегда Ореола, потому что из всех драконят судьбы только ей достался поразительный дар — жечь сердца звуком своего голоса. И все же тогда пела Цунами, и это сказало больше всех существующих слов. Она превратилась в певучего хриплого жаворонка, что проснулся с первым алым лучом рассвета, ибо за окном уже светало: солнце поднималось, огромным пылающим кругом огня расплываясь по рубиновому небу, и уходили синь и серебро — до следующей ночи.       

Как по синей по степи Да из звёздного ковша Да на лоб тебе да… — Спи, Синь подушками глуша. Дыши да не дунь, Гляди да не глянь. Волынь-криволунь, Хвалынь-колывань. Как по льстивой по трости Росным бисером плеща Заработают персты… Шаг — подушками глуша Лежи — да не двинь, Дрожи — да не грянь. Волынь-перелынь, Хвалынь-завирань. Как из моря из Каспийского — синего плаща, Стрела свистнула да… Спи, шаг подушками глуша… Лови — да не тронь, Тони — да не кань. Волынь-перезвонь, Хвалынь-целовань.

      Она пела, пела и пела, и время, как и тревоги, и страхи, застывало в янтаре этого голоса — голоса дракона, который петь не умел, и все равно делал это, и музыка текла из груди, где морским цветком раскрывалось вдохновение. Не поднимая отяжелевших век, Ореола слушала любимую, и струны её души расслаблялись, как засыпающие наждачные змеи. Внутри наступал ночной покой, и там пели цикады и ветер трепал посиневшие в тихих сумерках листья и густую, как мех, мягкую траву. Внутри наступала ночь, пока снаружи приходило утро.       Постепенно она стала оседать, устало и лениво выпуская Цунами из своих лап и крыльев, ставших аквамариновыми и светло-голубыми, как чешуя морских драконов. Это был всего лишь сон — может, сон о будущем, может, сон, построенный на потаенных страхах прошедшего войну дракончика. Он ничего не значит, он нереален, а значит — ни лёд, ни огонь не настигнут Ореолу. Она не умрет. Не сегодня. Не завтра.       — Всё хорошо, видишь? Ты в безопасности, — промурлыкала Цунами, когда она легла рядом с радужной королевой, уставившейся в потолок. — Воды, может, принести? Или Пушистика разбудить?       — Не буди старика, — Ореола попыталась улыбнуться, хотя сейчас ощущала что угодно, но не веселье и радость. — Он и так плохо спит. Гадит под себя, пукает и хнычет, если снова живот болит…       — Да, я знаю… ну, тогда без него. А воды?       — Не хочу пить.       Ей вообще не хотелось говорить. Только закрыть глаза и провалиться в новый, хороший сон, забыв обо всем, что сейчас случилось. Ореола стала самим желанием, и ни что не могло бы сейчас вырвать её из постели, которая, пружиня, отдавала запахи ландыша и сирени. Она хотела заснуть и проснуться уже поздним утром от мягкого, но требовательного прикосновения белого солнечного света к векам, в мире, где нет и больше никогда не будет места крови, пламени и смерти. Должно быть, Цунами услышала её мысли, поэтому просто прижалась к её боку своим животом и лбом дотронулась до щеки. Они накрыли друг друга крыльями, окутали ароматами своих племен — тех, что подчиняют волны и километровые темные впадины, и тех, что способны скрыться даже на пустой, освещенной золотом полянке посреди непроходимых джунглей, и взбираться без крыльев на самые невероятные вершины.       «Всё будет хорошо».       Ореола хотела верить, что это не просто слова, что они, как темно-серая каменная оболочка, прячут в себе аметист, несут в себе смысл… и надежду.