Лучшее из

У Адриана есть две проблемы. Он не спал трое суток. Он иногда забывает, что его отец рехнулся. На мокрых чёрных дорогах мешанина из фонарных бликов. Жирные пятна как синяки на асфальтовой коже. Адриан подкупает телохранителя пакетиком с глазированным изюмом — тот его обожает — и цепляет на переносицу очки. Хотя хочется натянуть пакет на голову. Так наверняка никто не узнает. — Хорошего вечера, — пропевает он и захлопывает дверцу. От собственного голоса тошнит. От отражения, которое ловит витрина булочной, тоже. Адриан лохматит волосы. Толкает дверь. Над головой лопается звон колокольчиков. — Адриан! — Маринетт машет ему половёшкой, на пол летят брызги. — Маринетт! — он улыбается ей как тот самый славный юноша, и снимает очки. Он подходит ближе. Заговорщицки подмигивает и спрашивает, опустив тон. — Ты не знаешь, где Лука? У меня есть к нему дело. Маринетт пожимает плечами. Запускает палец в миску и отправляет в рот. — Ваниль. Нужна ваниль. Лука, наверное, у Хлои. — Спасибо! — Адриан оглядывает заваленную утварью кухню. — Тебе не нужна помощь? Взгляд Маринетт теплеет, но она лишь качает головой. — Я справлюсь. Адриан чувствует предательскую радость. Ему бы не хотелось опоздать, упустить. Время! И он почти уже ступает на порог, как его окликает требовательное: — Адриан! — М? — Поговори с Кагами. — Зачем? Ему бы не этого хотелось в ближайшее время. Кагами недвусмысленно дала понять, чтобы он держался от неё подальше. Они могли бы быть друзьями, но Адриан перестал строить иллюзии, примерно в тот момент, когда увидел, как Кагами цепляет нарисованный собственноручно портрет к мишени. Ей хватило одной стрелы, чтобы убить нарисованного Адриана. Маринетт поглядывает на венчик с таким видом, словно решая как будет лучше пустить его в ход: взбить тесто или чужие мозги? Адриана перетряхивает. Что за вздор! Это же Маринетт. Светлая, добрая девочка. — Она беспокоится, что ты часто проводишь время со мной. Думаю, — Дюпен-Чен опускает взгляд. — Я думаю, ты ей небезразличен. Адриан выдыхает. Всего-то! Он делает несколько шагов к Маринетт, отчего она поднимает на него глаза. — Она просто боится, что я разобью твоё сердце. Как однажды сделал это с Кагами. Маринетт сдружилась с ней недавно и ещё не знает этой истории. И, возможно, не узнает. Цуруги старается не помнить своих поражений. — Но ты ведь достаточно умна, чтобы не влюбляться в такого придурка как я, верно? Самое ужасное, что он пару лет назад, когда они только начали общаться, представлял это. Он и тогда и сейчас — почувствовал бы себя ужасно польщённым. Но вот который год его сердце... Как там говорят? Занято. Не дозвониться. Сплошные гудки. Маринетт фыркает. — Иди уже. Перезвоните позже. Адриан не знает, когда именно он так смачно вляпался. Может, когда сыграл пару гамм на сентизаторе, а ему на ухо пробормотали: «Прикольно». Прикололи крылышки одним словом. Впрочем, возможно, тот самый день в канун Рождества, когда Адриан задумался и чуть было не вышел на лёд с распущенными шнурками. Над ним ласково посмеялись, но шнурки затянули. Адриан тогда стал комком теста, в которое перелили воды. Так бы выразилась Маринетт. А, может, нет никакой специальной ситуации. Адриан просто помнит дату рождения, марку любимых струн, и прочие мелочи на грани с помешательством, и когда он слышит уведомление о новом сообщении, он сразу думает об Этом человеке. Когда чаяние не оправдывается, в груди селится тяжёлая пустота. Дороги всё ещё мокрые и чёрные. Адриан сверяется с часами: у него не больше двух часов, до того как отец проснётся. Этому трюку его научил Лука. Он учится на медработника, и сумел добыть нужные ампулы и объяснить как правильно ставить уколы. Всё это под соусом «Это полезный навык. Вдруг пригодится». Габриэль подразумевался лишь за скобками. Либо не подразумевался вообще. Просто Адриан вспомнил об этом, когда отец запер его дома, уверяя, что «они скоро придут». Кто они — спрашивать бесполезно. Каждый раз это что-нибудь новое. Спецагенты, служители церкви Бафомета, огромные жуки, мёртвые, выбравшиеся из-под катакомб. Адриан перебегает дорогу под истеричное мигание зелёного человечка. В Гранд Отеле его знают. Он подкупает главного управляющего солидными чаевыми. Адриану нужно молчание. Если хозяин отеля узнает, кто именно ошивается здесь, он сообщит своему старому другу — Габриэлю Агресту. Этого допускать нельзя. Адриан входит в знакомый номер со стуком. С надеждой. С почти выступившим на губах признанием. — Надеюсь, не помешал! — объявляет он, проходя вглубь и спотыкаясь о какую-то коробку. Потом он видит их. Лука приподнимает голову, что до этого покоилась на коленях у хихикающей Хлои, переливающей виски в фляжку. — Не ушибся? — голос у Куффена как обычно с бархатной хрипотцой, и тянется, как дорогой мёд. Адриан застывает. Он попался. Влип. Как обычно. Глупое насекомое. — Адрикинс! — Хлоя резво вскакивает, откидывая Луку. Она подбегает к нему. Три поцелуя в левую щёку, один в правую. Адриан робеет не от этого, а скорее от того, каким взглядом его одаривает Лука, поднявшийся на ноги. Он перескакивает через диван и протягивает ладонь. — Рад тебя видеть. — Я тоже! — Адриан отпихивает надувшую губы Хлою — Слушай, есть разговор. У Луки самые чистые глаза, какие только можно было изобрести. Кому как ни Адриану, сыну модельера, рассуждать об этом? Он читает в них больше, чем в словах. Речи у Луки до раздражения пресные и одинаковые. Но остальное — вот его настоящий голос. — Потом! Знаю я вас, сейчас затянется. Все ваши разговоры могут подождать, либо выметайтесь вон, — Хлоя разражается тирадой, и гаснет от одного прикосновения Куффена. — Это не займёт много времени. — Я... Ладно, — Хлоя стихает. Она берёт со стола косметичку и удаляется в ванную, бормоча что-то про произвол. Адриан отпускает смешок. Тушуется, ловя на себе затяжной и затягивающий взгляд Луки. — Так что ты хотел сказать? Итак, вот он момент истины. Адриан жуёт во рту слова. Чувствует — бредит! — вкус чернил. Он готовился, как к важному экзамену. Исписал четверть листа, влил в себя две рюмки припрятанного рома, и выдохся к утру. Лука не торопит. Из ванны доносится пение и подвывающее гудение фена. Адриан каждым позвонком ощущает грёбаный мандраж. — Я... Нет, слова не помогут. Всё испортят. Адриан подлетает к Луке, сокращая преграду между ними в виде расстояния, и обхватывает его лицо ладонями. Кожа у Луки горячая и слегка обветренная. Адриан пробует его губы. Раз, другой, он набегает на них и думает отстраниться, но Лука притягивает его ближе. И — чёрт подери! — отвечает. Почему-то пробегает мысль, что Куффен целуется не впервые, уж слишком это горько-сладко. В самый раз. Но становится ничуть не важно — где, когда и с кем. И руки, блуждающие по его телу, словно по гитарной деке, исследующе, дразняще, запускают цепочку совсем других мыслей. А потом хлопает дверь. Они словно приходят в себя. Адриан и вовсе отпрыгивает. Видит широко-распахнутые глаза Хлои. То, как она переводит взгляд на Луку, и её нижняя губа вздрагивает. Адриан ожидает криков и ругательств, хотя ещё толком не осознавая — почему. — Ужас, — выдаёт ровным, спокойным голосом Хлоя. — Вы бы тут ещё потрахались. После этого она сцапывает флягу и деловито отправляет её в декольте. — Я ухожу. И ни слова больше. — Глупо вышло, — шепчет Адриан. Он имеет в виду, конечно, не сам поцелуй. Каким он был слепым! Хлоя втрескалась в Куффена. Тот качает головой. — Надо её догнать. — К чёрту, — бросает Адриан, пробираясь к выходу. — Дай ей перебеситься. Лука смотрит на него с укоризной, но ничего не говорит. Это колет сильнее чем швейная иголка. Уж кому как ни Адриану сравнивать такие вещи? * Хлоя избирательно игнорирует только Луку. С Адрианом она почтительно вежлива, хотя этот вымывающий из души всё тёплое, взгляд, намекает на её истинное отношение. Лука молчит. Кажется, что только Хлоя сумела как-то разбудить в нём умение ворочать языком, но теперь она делает вид, что Луки не существует, тот вешает на себя ярмо виновного и откупается тишиной. Адриан молотит чушь. Про котов в коробках, про ластик, запущенный в затылок учителя по фехтованию, про то, как мама каждый вторник устраивала игры в скрабл. — Она всегда выигрывала. Не потому что отец знал меньше слов, а потому что... Она любила выигрывать. Слова даются тяжело и скребут горло. Лука ничего не говорит, но накрывает его ладонь своей. И не проверяет — смотрит Хлоя или нет. А она и не смотрит. Её маска отполированного веселья слетает. Она смущена и растеряна, и всучивает Милен недокуренный косяк. И есть от чего смутиться и растеряться. В объятиях скромной квартиры Айвана — его чокнутый кузен смотрится почти гротескно. Феликс обводит взглядом застывших собравшихся, его брови дёргаются, когда он видит Адриана. Тот лишь гнёт губы в улыбке и пододвигается к Луке. — Как он здесь оказался? На какой-то миг мысли даже прорезает паника, и словно почувствовав это, Лука сжимает его пальцы крепче. Адриан вспоминает, что Феликс ни на одной стороне с Габриэлем. Скорее наоборот. Они оба друг друга не переваривают. Отец считает кузена антисоциальным хитрецом, а Феликс ласково зовёт дядю «чокнутым кретином». Самое смешное, что оба правы. Хлоя выбирает антисоциального хитреца. Адриан хочет думать, что это свидание. Тогда она вскоре простит Луку и тот вновь станет всех немного подбешивать своей ерундой про струны души. Адриан вообще-то тащится, когда Лука затягивает эту пластинку. В десятый раз, в сотый, в тысячный. * На досуге Лука чинит чужие велики. Эта дребедень ему идёт и не идёт одновременно. В тесной мастерской душно и пахнет машинным маслом. Адриан может это перетерпеть. Он думает о том, что скоро придётся искать иной способ успокоения разрушительных порывов отца. Он начал замечать следы от уколов. Адриан не может себе представить, что отца заберут. Его это сломает окончательно, он там совсем спятит. Вскользь Адриан замечает, что Луке идут убранные в хвост волосы. Контраст того, что происходит в голове, вызывает оторопь. — Когда ты всё успеваешь? — с ленцой, от духоты всё-таки плавится мозг, спрашивает Адриан. Лука бросает на него взгляд, исполненный змеиной хитрости. — А ты? Он ловко переворачивает велосипед вверх тормашками и прокручивает колёса. Спицы превращаются в веера. Мерное шипение цепи прерывается щелчком — Лука находит какую-то новую поломку. — Без надзора отца я волен сам распоряжаться своим временем, — с ноткой высокопарности объявляет Адриан. — И потому бо́льшую его часть посвящаю дурачествам. Лука хмыкает, хлопает себя по карманам и вытягивает ключ. — А я значит тоже одно из них? — тянется пауза, он отрывается от велосипеда и смотрит на Адриана очень серьёзно и даже смиренно: — Дурачество? Адриан отталкивается от стены и подходит ближе. — Да, но самое лучшее из. Наверное, он имел ввиду другое. И мучительный жар плывёт от мочек ушей к щекам. Адриан не торопится объяснять. Лучше слов он больше не найдёт, как бы ни пытался. А все банальщины давно отправлены на корм рыбам, как сказала бы Анарка. А как сказал бы Адриан? Ему душно, жарко, стыдно. Луке, наверное, втройне. Адриан решается на него посмотреть. Лука застывает. Его зрачки становятся шире. И на секунду Адриан слышит — снова бредит — участившийся пульс. Губы Луки обволакивает мягкий спазм улыбки. — Ты тоже мне нравишься.