Исповедь Луи

Здравствуйте. Пишу я впервые, совсем недавно купил эту записную книгу у одной старушки на рынке, в деревушке под Лондоном, никогда бы не подумал, что такие диковинки продаются в такой глуши. Вообще-то я даже не писатель, обычный программист, как и каждый второй здесь… Дальше вы думали, наверное, увидеть: «но меня заставил мой друг» или «моя девушка сказала, что моя история заслуживает огласки»… Увы, в мои сорок четыре друзей и любви у меня никогда не было. Эту историю я не могу рассказать никому в любом смысле, эту историю… Моей жизни. Кстати, меня зовут Луи, и когда я был юн, в моей безмятежной жизни появился мистер Харрисон. — Здравствуйте, дети, присаживайтесь! — велел, входя в класс, наш новый учитель английского, мистер Харрисон. Я переглянулся с Джо, что сидел по левую руку от меня, и едва сдержал смех, когда он скорчил мне глупую рожицу. — Юноши на последней парте! Колени задрожали, и я перевел взгляд вперед: учитель театрально громко кинул кипу учебников на стол и под пристальные взгляды всего класса, вмиг почему-то сплотившегося против меня и повернувшегося назад, пошел к моей парте. Джо глубоко вдохнул, отводя взгляд и глупо лупая глазками, будто он здесь не при делах. Не при делах, конечно… Я был более чем уверен, что мистер Харрисон шел к проходу между нашими партами лишь для наказания Джо. Каким бы «другом» этот стервятник мне не был, дружба дружбой, отношения отношениями, но в ответе перед учителем каждый сам за себя. Видать, прознав мои мысли, Джо заткнул руками рот в новых порывах смеха. — Молодой человек, как вас?.. — учитель подошел вплотную к моей парте, выставляя руки вперед и глядя мне прямо в глаза. Со стороны класса послышался несдержанный вздох: как бы я хотел грохнуть их прямо там… — Луи. Луи А., — сквозь пелену в глазах и не пойми откуда взявшееся заикание выдал я слишком резко, отчего Харрисон медленно сжал губы. — Луи, значит… Еще раз посмеешься в моем присутствие — показывать свою любовь к смеху на уроках английского будешь перед директором, — низким голосом произнес он, приближаясь все ближе, наваливаясь телом через парту вперед. Мои ладони вспотели сильнее, чем перед сложнейшими экзаменами, а сердце так и колотилось в груди. Я ждал продолжения. Я ждал угроз в сторону Джо. Это не конец. — Вы, ребята, тоже поняли? На моих уроках у вас выработается железная дисциплина. Он последний раз взглянул мне прямо в глаза, а казалось, что в душу, и, развернувшись на пятках, ушел в сторону своего стола под единый ритм колотившихся детских сердец… Джо резво развернулся на меня и снова скорчил рожу, и только тогда ко мне пришло осознание, как этот мир несправедлив. Прошло несколько уроков, за которые я успел без преувеличения поседеть в свой юный возраст: — Луи, расскажи-ка нам, о чем был параграф, заданный на дом? — скрестив руки на груди с напыщенностью орла, нахально тянул Харрисон, поглядывая на развеселившийся класс. Снова. Я пулей встал со стула и вытянул руки по швам, сглотнув и потупив взгляд в пол. Руки заметно тряслись, но мозг никак не хотел комментировать слова учителя. Не хотел работать. — Или ты хочешь сказать, что в этот раз ты тоже не выучил? Тебе так плохо дается английский язык, дорогой? Скажи это всему классу! — класс загоготал, поворачиваясь на меня, и еще чуть-чуть, если бы не дисциплина на уроке, в меня бы полетела просроченная еда и грязные тряпки. Или что еще кидают на концертах? Моей бедной семье этого, увы, не понять. — Да, — выдавил из себя я, глубоко дыша, чтобы не потерять сознание. Такое уже случалось, и привело к тому, что даже дурак Джо пересел от «больного Луи» на несколько парт вперед. — Что «да»? Я не слышу! — настаивал он, вставая со стола и подходя к меловой доске, чтобы забрать ту самую грязную тряпку. О нет, он не собирался бить меня, все было гораздо элегантнее. — Или ты хочешь быть таким же тряпкой, как эта тряпка? — видать, английский у него самого хромал на обе ноги, но должный эффект как на меня, так и на воодушевленный класс это производило сполна. Я заскрежетал зубами, быстро усаживаясь на свое место под разливающийся смех, и закрыл лицо руками, чтобы никто не увидел моих слез. Жестоким детям и этого хватало. За окном октябрь, а передо мной все такие же мерзкие лица одноклассников и, тем более, Харрисона. — Луи, остаешься после урока в классе, — заявил один раз он, стоя на моей спиной на глазах всего класса, объясняя какую-то тему, что я который раз не смог рассказать, и проводя своей рукой по моему плечу. Я дернулся, пытаясь скинуть с себя ношу и отодвинуться как можно дальше, но Харрисон лишь сжал ладонь на моей рубашке, заставляя меня округлить глаза. Еще раз поднять меня на смех класса я себя не дам… — Мистер Харрисон? Вы хотели о чем-то поговорить? — прошептал я в страхе, закрывая дверь кабинета, как вдруг со стороны лаборантской, непонятно зачем находившейся в классе английского, вылетел Харрисон, огибая меня и быстро проворачивая ключ в замке. Я застыл на месте, округлив глаза и пытаясь сдержать жалобный крик, но учитель опередил меня, вжимаясь своим торсом в мою спину и заводя руки за нее. Мои маленькие запястья, по сравнению с его рукой, помещались в одну лишь ладонь, что давало привилегии ему, но явно не мне. Я сжался изнутри, чувствуя своим телом сжимающееся на уровне поясницы «нечто», как вдруг рука Харрисона пролезла за моим телом, хватая через ткань в районе ширинки. Я выгнулся в противоположную сторону, пытаясь уйти от отвратительных интимных касаний мерзкого Харрисона, и уже открыл рот, чтобы позвать на помощь — бабулечка, включающая звонки с урока, еще должна быть в коридоре, думал я — как вдруг в мой рот запихали какую-то тряпку, и я сильно-сильно зажмурился… И вот за окном уже падали листья. — Луи! — тогда довольно тихо произнес учитель, снова стоя за моей спиной. Почему всему классу казалось это совершенной обыденностью… Я вздрогнул, а в глотке начало завязываться что-то такое же мерзкое, как и учитель, отчего хотелось вырвать. — Остаешься после уроков, — продолжил он под ответ одного из одноклассников. Я попытался вставить свое «нет», вставить хоть что-то, что поможет мне избежать этого, но оказался заткнут одним лишь, — Если ты не придешь, я буду вынужден сообщить о тебе высшим инстанциям. Или твоим родителям, — на последнем слове я вздрогнул, словно от холода, и все мое тело покрыли мурашки. В голове глухо отдавало несвязными словами, что, кажется, дурак Джо пытался связать для радости Харрисона. Я словно в аквариуме, через толщу воды и давления чувствовал поглаживающую плечи руку. Тогда я в первый раз подумал, как хорошо было бы умереть прямо на месте. Едва ли я запомнил эту быструю мысль, едва ли… Любимые родители держали меня дома на добром слове: у меня не было даже кровати, спал я на холодном полу неотапливаемого дома, а в школу ходил в обносках, найденных примерно там же, где и еда. Денег не было совсем, работы тоже, оттого любимая мать пошла на желтому билету, а вскоре была убита еще более любимым, ревновавшим ее отцом. Вздрогнув от прикосновения чужих склизких пальцев, я двинулся вперед, пытаясь уйти от неразмеренных, бьющих по органам фрикций, но, приковав своими руками мои, мистер Харрисон облизал мою шею и резко вошел полностью, скрежетя по спине грязными ногтями и оставляя шрамы. Если я как мать, то отец убьет и меня — пронеслось в моей голове, пока я чувствовал лишь стучащее в голове сердце и текущую кровь, а вдали кабинета глухо хлопала дверь. Убьет, — мечется где-то в голове, когда отец, ошарашенно раскрыв глаза, превращается в зверя после моего признания. Собрав все силы в кулак, я бегу вон из промерзлого дома, спотыкаясь о свои же ноги и громко шмыгая носом, и, нагинаясь, уворачиваюсь от парочки оставшихся от маменькиного приданого ножей. «Лучше бы убил», — мечется в голове спустя месяца, долгие месяца мучительного голода и беспрерывной ходьбы в поисках крыши над головой, когда я сижу с блохастой котярой под боком, глядя, как маленький язычок той заваливается вовнутрь, и она откидывает лапки на моих ладонях. Я выхожу на улицу, озираясь по сторонам и щурясь от яркого снега, отчего-то уже лежащего на грязных улицах: вокруг несутся люди и редкие кареты, и, переступив через себя, я шагаю вперед, в толпу, как вдруг меня толкают под локоть и, покатившись вперед через голову и больно ударившись, я перевожу взгляд вверх — секунда, и в глаз заезжает лошадиная подкова, а сознание выходит из головы. «Лучше бы убил», — думаю я, скитаясь по лесу, полувидя одним глазом и едва пересиливая желание разлечься прямо здесь. Лучше бы убил, думаю я сейчас, ослепнув полностью. Луч-…