Глава 7. Секрет Амена
6 декабря 2025 г., 08:17
С самого утра, когда только взошло солнце и первый луч отрикошетил ему в лицо, он не находил себе места. Тревога, поднимавшаяся в душе, оседала тяжестью будущих сочтенных дней, на которые его обрекал фараон. Амен долго возился в постели. В груди болезненно стучало сердце, и единственным желанием мужчины было - скорей бы этот день кончился. Он бы заново смог пережить потерю родителей, - настолько отупела и закоченела память к былому, - но не свадьбу с той, которую не любил. Это приносило определенную боль.
Он знал, что Аида уже проснулась, томясь ожиданием свадьбы или вплетая в свои волосы цветы, испытывая первую пробу. Он не мог отделаться от мысли того, что вот, она станет его женой, но никакого счастья брак не принесет. Жестокие реалии, с которыми они должны были соприкоснуться и в которые собирались играть, подобно тому, как медленно отмеривать шаги к пропасти, что Амен не пытался утешить себя. Он смирился со своим положением, как будто это входило в круг его воинских обязанностей.
Он проворочался несколько часов, но не заснул. Полностью Амен пробудился только тогда, когда окунул в холодную воду руки и ледяные капли коснулись кожи лица. Это отрезвило, он начал лихорадочно соображать.
Его мысли были сотканы из пунктов и похожи на стратегически обставленный план. Не зря многие воины и люди фараона считали его отчужденным и равнодушным, словно орудие убийства. Первым пунктом шла ничего не значащая церемония обручения. Насильно мил не будешь, а выходило так, что он морально не был подготовлен ни к поздравлениям, ни к вечерней трапезе. Второе… что второе? Амен был готов поклясться, что первой мыслью с утренней зарей была мысль о той девушке… Вспомнил!
Он выскочил в спальню, где пахло мускусом. Запах настолько впитался в мебель, что Амену он казался почти не осязаемым. Временные покои, которые выделил фараон, ему отвели в дальнем крыле, укрытом от лишних глаз. Амен не был польщен, скорее, ему было неприятно осознавать, что он состоял в должниках у покровителя. Ему нравилась кровать с резным корпусом и мощным балдахином, навес которого успокаивал, а также письменные принадлежности такие, как папирус, перья, чернила… Но атмосфера одиночества утомляла.
Амен выдернул засов и открыл правую сторону ларца. Когда он перебрался во дворец, то сделал для себя множество открытий, например, ларец имел двойное дно. Амен нащупал край деревянного настила и надавил на него. Дерево поддалось и испуганно отскочило вверх. Амен нащупал крохотные женские вещицы и выудил их наружу. На его увесистой добротной ладони они казались совсем крохотными. И как же женщины научились пользоваться подобными вещами? С того дня, как строящая из себя незнакомку девчонка, которую он знал с детства, потеряла шпильки, он облюбовал эту деталь. Было в этих заколках что-то особенное, манящее, колдовское, словом, взывающее к себе. Амен ненароком спрятал улику и только позже понял, что сокрыл настоящее доказательство вины преступницы.
В тот день, когда он вернулся с неудачной попытки поймать шезму, шпильки провалились в карман схенти, а Амен забылся глубоким сном. Он обнаружил их через несколько дней, но было достаточно поздно. Не нашлось слов, чтобы сказать, насколько он потерял голову в тот вечер, чтобы скрыть ведущую ниточку преступления. В начале, как и все добропорядочные люди, он испытал угрызения совести. Он долго ходил из угла в угол, изучал предметы в спальне, пока случайно не наткнулся на двойное дно чертова ларца… Амен спрятал шпильки и сам наложил запрет - ни в коем случае, ни под каким предлогом не заглядывать туда. Но глаза сами собой находили ларец, рука незамедлительно тянулась в место, где лежала одна связующая деталь с девочкой, которая когда-то хотела абрикосов. Амен не только потрогал их: шпильки обладали нежным запахом цитрусов. Аромат врезался в память, и Амен с каждой встречей с Аидой внутренне подчеркивал - они настолько разные, что глупо сравнивать цветок среди сорняков.
С тех пор шпильки остались в ларце, и Амен разглядывал их так часто, что, кажется, наощупь или по запаху отличил бы их от любых других шпилек. Невидимая связь с девочкой, а теперь девушкой, въелась в эти вещи, и Амен ощущал это на себе.
Он снова вернулся к пункту, который отметил про себя. Она должна посетить вечерний бал, неважно, под каким предлогом или какой гостьей. Она появится там, может быть, одна, или со своим женихом… Амен почему-то заранее предчувствовал, что их встреча состоится вечером, в день свадьбы. Он предвидел эту возможность и предвкушал разговор, который буквально проворачивал в своем изворотливом мозгу.
Что, собственно, он собирался сказать ей? Молча вернуть шпильки своей хозяйке. Столько раз он представлял, как они оставались наедине, она протягивала свою тоненькую руку и Амен клал в ладонь истертый сандал.
Неоднократно, когда он доставал шпильки, любопытство сжигало Амена. О чем она думала, когда обнаружила пропажу? Наверняка знала, что он рано или поздно выдаст ее, а фараон долго церемониться не будет. Но ей несказанно повезло. Она, как и тогда, будучи несмышленым ребенком, избежала по счастливой случайности расправы торговца. Амен молча ругал себя за ошибку и все же… возвращался к тому, что, возможно, он не смог бы разрушить ее жизнь ни тогда, ни сейчас. Нет, этой маленькой шезме надо было платить. Он хотел ее намеренно проучить.
В голове Амена созревал план.
***
— Дорогой, а как тебе эти цветы? Аида демонстративно вдела каллы в волосы, и цветок гармонично вписался в ее завитки. Амену не нравилась подготовка к церемонии, более того, тот факт, что Аида намеренно игнорировала предсвадебное суеверие всех бабок видеться до свадьбы. Особенно сегодня она считала себя центром Вселенной, наряжаясь в наряды и хихикая с подружками в сторонке. Пробыв несколько минут в ее покоях, Амен изрядно утомился, а моральную компенсацию ему уже никто не мог возместить. — Тебе не нравится? — с напускным выражением спросила Аида и неправдоподобно выпятила губу. Она без стыда и зазрения совести обхватила его голову руками. Подружки переглянулись. То, что Аида пользовалась вседозволенностью, было известно всем, но лицезреть подобное зрелище удавалось не каждый день. Они затаились, ожидая, что выкинет будущая супружеская пара на этот раз. Под гнетом невесты Амен перевел взгляд на ее группу поддержки. Пустые водянистые глаза изучали каждое лицо с отрешенностью. — Тебе не кажется, что мы опаздываем? — Наконец не выдержал Амен. — Церемония должна была начаться полчаса назад, а ты стоишь и выбираешь платье, как будто это имеет значение и произойдет конец света. Кудрявые волны взметнулись вверх, ударив его по лицу, и Аида обиженно отвернулась еще на середине предложения. Про себя она думала, что любой мужчина должен делать все по ее прихоти. Аида молча скинула накидку и нательное белье и одним щелчком попросила выйти подружек за дверь. — Останься, — сказала Аида, когда Амен уже развернулся и коснулся затвора. Амен повернулся. Она не постыдилась и предстала перед ним нагая, совершенно без всякого стеснения и объяснения. Припала к нему, как змея-искусительница, и грудь впилась в его торс. Амен сдержался, чтобы совладать с собой, и оттолкнул ее. Она утонула в мягкой постели. — Ты что делаешь? — раздался утробный рык мужчины. Распущенное поведение несколько разозлило и озадачило его. Он чувствовал, как внизу набухает член, а Аида источала флюиды возбуждения. С животным инстинктом ничего не поделать. — Проверяю тебя, вдруг ты гомосексуалист, которого отец мне подсунул. — И засмеялась. От гнева, исказившего его рот, Амен поднял Аиду одной рукой. Пальцы сдавили глотку, так что она перестала смеяться. Весь ее облик сжался в ужасе, а на лице мелькнула тень смерти. — Девочка, если ты думаешь, что надо мной можно смеяться, ты ошибаешься. Ты очень глубоко ошибаешься. Глаза впились в оливковую смазливую мордашку. Зрачки расширились от страха, и Амен не мог различить цвета: черные как ночь, своим отливом похожи на скарабеев. «Как же она хороша собой», — промелькнуло в мыслях эпистата, и он укорил себя. Не зря по дворцу ходили слухи, что дочь фараона вела себя как последняя проститутка. Амену хотелось узнать, выпытать правду из этих пухлых губ. Под стальными пальцами она задыхалась ровно до той секунды, пока не перестала сопротивляться. Он отпустил ее, увидев побледневшее, синее лицо. Нет, Амен знал меру своей силе, но иногда мера стоила человеческой жизни. Аида осела на пол. Прокашлявшись, она снова подала голос. Она не отступала от своего ровно до того момента, пока не завладевала сокровенным. — Ты меня не любишь? — осведомилась красотка, которую без зазрения совести или сочувствия отверг верховный эпистат. Амен снова остановился в пороге. От его нутра впервые исходило инстинктивное похотливое вожделение, которое он хотел заглушить чем угодно, но не заткнуть фараоновской дочкой. Одну руку он и так незаметно занес в карман: там, в кладези интимного, он хранил сандаловые шпильки Эвы. Он гладил их, потому что любое воспоминание о ней даровало успокоение. Ему стоило огромных усилий не развернуться и остаться в спальне, а молча вести диалог в дверь. И чем больше он говорил, тем больше ощущалось напряжение, разочарование, исходившее от Аиды. — Твой отец и я заключили условную договоренность. Твоим мужем я становлюсь лишь на бумаге. Фикция, которая нужна фараону, — он замолчал, испытывая ее, проверяя реакцию. Аида не могла отдышаться или она задыхалась от негодования? — Поэтому веди себя, как подобает дочери фараона, прилежно и осторожно. Будь добропорядочна, потому что про тебя и так ходят сплетни. А я не хочу, чтобы твоя репутация подверглась сомнению. Подвергая себя, ты тянешь за собой на дно и меня. Он захлопнул дверь в тот момент, когда она подскочила, но было поздно. За пределами он услышал только тихий стук кулаком, сказавший за нее все.***
Свадьбы не славились помпезностью среди крестьян, никто не отмечал торжество пиршеством да и Амен хотел по-тихому справить праздник. Но в храме на этот раз отличились пышным торжеством. Он сиял и купался в золоте: подарки, украшения дам и мужчин, подсвечники, - ото всюду исходило свечение солнца. Все было украшено цветами - цветы везде. Каллы - и где слуги их столько взяли! Множество калл наполняло зал и даже в волосах у Аиды Амен снова приметил белокрыльник. В стороне сгрудились подружки невесты, шепчась в восторге. Но восторг этот был направлен не в сторону Аиды, а в сторону Амена, который славился неземной красотой и своей неприступностью, которая привлекла Аиду. Он одарил их презрительным взглядом, но этого хватило, чтобы девушки снова залились диким смехом. «Не благовоспитаннее собаки», — мелькнула дерзкая мысль у Амена. — «Те и то не на каждую кость несутся». Он уже понимал, в какую попал семью. Хитроумный Менес приставил Амена для присмотра за Аидой, у которой с самого детства не было навешано замков и запретов. Она прекрасно могла обойтись без мужа, но чтобы отвести грязные слухи от царской семьи, Менес поступил так, как пободает хорошему отцу, - манипулятивным способом он, по сути, заставил Амена взять в жены дочь. И Амен это прекрасно знал, не скрывая своего каменного лица даже в день рождения их семьи. На исходе первой половины дня, когда солнце угодило на вершину неба, Амен почувствовал упадок сил, словно вся семейка высосала соки. Амен знал предписания и законы, и то, что они должны были обменяться клятвами. Издалека, как только он вошел в зал, он приметил фигуру Аиды, облепленную тканью из льна. Подол платья струился вниз и слегка блестел на свету, создавая игру с лучами, рукава ее были прозрачными, словно крылья стрекозы или бабочки. В ушах, на груди и запястье у нее бренчали украшения, казавшиеся массивными на фоне выточенного тела. Амен встал напротив, откинул вуаль с лица, чтобы видеть ее бесстыдные глаза. Ее пламенеющее лицо выражало торжество и светилось от счастья. Оно переменилось или ему только казалось? Аида как-то по-детски усмехнулась. Он поставил ее на место, даже в какой-то степени унизил выше себя королевскую кровь, но она продолжала улыбаться настойчивой улыбкой, говорящей - «я умею добиваться своего». Не было предисловий и вступлений, только молитва богу. Зал замер в ожидании. И всего-то и надо было произнести: — Я беру тебя в жены. Эхо отдалилось от него, низкий голос Амена заполнил каждый угол. Все ждали ответа от лица женщины, но она растягивала паузу. Амен смотрел на нее и не мог понять, чего ждала Аида. — Ты берешь меня в жены. Он и не сразу понял, что она ответила. Думал, может быть она передумала, но Аида все-таки решилась на ответный шаг. Больше всего в ту минуту он желал, чтобы она отказалась от своего обещания. Он словно прирос к месту, потому что Аида что-то шептала губами, и распознал это Амен через несколько минут, когда в зале оживились и стали аплодировать. Это была просьба о поцелуе. Он склонился поцеловать ее, лишь слегка дотронулся сухими губами, и Аида ответила, непринужденно, как девочка целует свою первую любовь. Когда отстранился, заметил промелькнувшую досаду в ее глазах-бусинах, но вовремя подоспел отец. Менес поздравил их. — Ваш союз прекрасен. Аида смутилась. Амен удивился: ну и что эта девица краснела, когда она только и умела, что по рукам ходить? Подошли еще гости, подружки вручили подарки, но Амена это не интересовало. Он заметил, как Аида пыталась покинуть торжественную часть. Амен перехватил ее руку, и Аида пронзила его, точно молнией, своими глазами. Она злостно зашипела, словно кошка. — Отпусти, мне больно. Слова прозвучали глухо, отчужденно, как будто не было сцены до происходящего. Но Аида не вырывалась, зная, что они привлекут к себе внимание. Амен обхватил ее за локоть бережно, представляя, как проделывает это с Эвой, и доверие Аиды немного вернулось. Она перестала держать руки сжатыми в кулаки, но взгляд оставался колючим. — Куда ты собралась, черноглазка? — Хочу переодеться, не буду же я ходить в белом, — отчеканила девушка, не сводя пристальных глаз с Амена. На губах ее снова играла насмешка. — Хочешь со мной? Бровь Амена взлетела вверх, потому что в следующий миг она сказала: — Я так и знала. И молча отстранилась. Амен несколько минут находился в прострации. Он стоял в нерешительности, метаясь меж двух огней: идти за Аидой или временно оставить ее в покое. «И это моя жена», — какая-то обреченная, поникшая мысль пронеслась в голове. Сколько мог он обрести с той, которая сейчас находилась не с ним, и сколько терял не только времени, но и сил, с той, которая была нелюбимой. Ею надо было восхищаться, любить, томиться в ожидании даже в эти секунды, но Амен отстраненно пил вино. Пил и не замечал танцующих гостей, подарков, праздника, который был выполнен в их честь. Настоящая жизнь потеряла всякий смысл, осталась за плотной завесой, которую Амен был вынужден приподнимать в редких случаях. Она вернулась в красном, возбужденная и счастливая. Поравнялась с ним на каблуках, грациозная кошка, не иначе. Амен отметил, что этот цвет намного лучше шел ей к лицу, отражал ее игривое настроение, чем белый. Аида прижалась к нему, обхватила за руку, и вместе они прошли в центр застолья. Амен впервые был и женихом, и наблюдателем на свадьбе. Он видел, как гости валялись в беспамятстве, как мужчины приставали к женщинам, и это начало вечера. С каким-то удовольствием он накладывал еду Аиде и себе в тарелку, и отмечал про себя, как хорошо, что он не относился к компании ни тех, ни других. Искусство войны приучило его владеть собой. Ему льстило, что остаток разума он сумел сохранить в важный вечер. Амен зря надеялся на удачу. Лучшее вино разлили по бокалам, знать не жалела поздравлений. Когда первый бокал был опрокинут, а жидкость растеклась в горле, Амен чувствовал, что еще твердо стоял на ногах. Но за третьим его голова стала ватной, а бокал сдобряли новыми порциями волшебного напитка. В конце концов, звуки слились в какофонию, а Аида и гости маячили перед ним, словно привидения. Он не помнил, как они танцевали. После танца Амен оживился, его встряхнули и привели к жизни. Он помнил, как вернулся на место и долго всматривался в толпу, пока через гостей не стали пробиваться двое. Это была она, он признал ее сразу, хоть она и нацепила маску (в этот вечер все решили надеть маски). Он узнал ее по завитой густой копне. Зеленое, выбивавшееся цветом среди других, платье затмило любую женщину в храме. Девочка с абрикосами была не девочкой, а нежной девушкой, возможно, хитрой, умной и ловкой. Позвякивали плетения из монет на плечах, которые удерживали платье на ее фигуре. Она держала под руку своего друга, которого представила женихом. Лекарь, которого звали Исман, несомненно, славился при дворе и был у фараона на хорошем счету. Амен не знал, как долго и откровенно разглядывал их, потому что его супруга ткнула его в бок. — На кого ты пялишься? — сквозь зубы сказала Аида. Ее злило, когда внимание ускользало к другим женщинам, если поблизости находилась она. Аида не понимала, как подобное возможно, ведь она умела угождать любому мужчине и словами, и взглядом. — Тише, дорогая, — неожиданно для себя выпалил Амен, не совсем трезвая голова подсказывала, что это сказалось вино. — К нам идут гости. Он попытался нахмуриться и по глазам пары понял, что это удалось. Как только Эва приблизилась, она крепче вжалась в Исмана, что не ускользнуло от Амена. Аида что-то сказала, но Амен не услышал. Сквозь землю провалился - фраза, которая приняла буквальный поворот. Он разглядывал Эву с ног до головы, чуя, как цепной пес, боязливость, впитывая ее страхи своим нутром. Эва протянула букет калл его жене. Каллы… Сплошные каллы… Вовек не видеть бы ему этих цветов. — Аида, а это Амен, — сказала жена, и тогда на Амена эта фраза возымела эффект. Все, что до этого обсуждали, скрылось от него под пеленой. Он поднялся с пульсирующей болью в виске из-за похмелья и решил сыграть роль примерного семьянина, положив руку на талию Аиды. Не помнил, что послужило первым ответом, зато знал, каким грубым и язвительным показалось продолжение. — Развлекайтесь, дорогие гости. Дорогие гости! Типун ему на язык. Амен и сам не знал, что на него нашло. Вино расслабило не только его чресла, но и мыслительную часть тела. Ему хотелось полагать, что он задел эту девчонку, и она негодовала. Он видел, как Исман отвел ее в сторону, как успокаивал трясущиеся руки. Они снова приковали его внимание. Вместо того, чтобы наслаждаться, он выжидал, что Эва вот-вот останется одна. Они танцевали, и он также признал, что Исман составил бы ей хорошую партию. И разочарованно отвел глаза. Зачем он думал в таком ключе? Он не мог видеть ее ни с кем другим, будучи женатым. Да, ревновал, и ревность постепенно затмевала разум, а с вином это было подобно гремучей смеси. Он не заметил, как Аиду увели у него из-под носа и она танцевала с мужчиной. Хмельное вино вдарило и ей в голову. Амену следовало следить за ней, но вместо Аиды в его поле зрения присутствовала Эва. Когда он потерял ее из виду, одна музыка сменилась другой, Амен перевел взгляд на Аиду, которая щебетала с подругами. Он снова сравнивал солнце и луну, день и ночь, сотканные из разных миров. Эва и Аида были такими непохожими друг на друга. У кого было не занимать храбрости, так у Аиды, что шла преднамеренно в бой, стискивая в руке бокал с вином. Почувствовав на себе чужой взгляд, она встретилась со взглядом Амена и помахала ему рукой. И Амен не выдержал. Наскучила фальшь и фарс, разыгранная комедия перед вельможами. Он поднялся во весь рост и вынес себя из храма, поближе к причалу. Нил готов был принять в себя нового утопленника, но Амен осекся, когда эта удручающая мысль пришла в голову. Зачем он пришел сюда? Найти новый смысл жизни в тишине, вдали от людей? Он долго и муторно кружил по округе, вслушиваясь в ночную жизнь. Пела песню какая-то птица, стучали о пристань лодки и корабли. Он должен был возвращаться, но что-то неумолимо тянуло обратно, ноги вели снова к причалу. Услышал, как кто-то бросил камень в воду, с тихим всплеском погрузившимся на дно. Он узнал бы из тысячи фигур одну-единственную, в облачном платье с позвякивающими монетами. Она приблизилась и не поняла, что рядом кто-то есть. Амен знал, что и она пьяна, когда его вино разбилось о скалы вдребезги вместе с несбывшимися мечтами. Крадучись, Амен легкой поступью подошел к девушке и начал разговор с насмешки, нащупывая разговор. Он одновременно боялся ее напугать и упустить возможность. — Меня ищешь, Нефтида? Она сорвала маску, хотя ей шел к платью весь этот маскарад. С маской было в ней что-то особенное манящее и таинственное, ведь она и была шезму. Первое, что выразилось на ее мягком, утонченном (и откуда у бедных девушек такие черты) лице, – испуг. Он мгновенно исказился в гримасу, сравнимую с японскими карикатурами. — Почему вы не на своей свадьбе? К Аиде, между прочим, пристают другие мужчины. «Она решила меня пристыдить», — подумал Амен. Он едва заставил себя прекратить смеяться. Почему-то она вызывала в нем бурю эмоций, подобно той гальке, брошенной Эвой в волны. — Аида мне не интересна. «Мне интересна ты», — снова подумал Амен и прикусил язык, боясь сорваться. Она отступила и врезалась в стену, а он поймал ее, как бабочку, в сети, закрыв с двух сторон. Все время, пока они вели диалог, она не поднимала глаз, смотря под ноги, в песок. Верно говорили про него - эпистат всегда догонял жертву. А когда с языка слетело ее имя, она воззрилась ясными глазами прямо на него. И Амену не составило труда наклониться ближе, хотя расстояние и так непозволительно сократилось. Она открывалась ему не с неожиданной стороны, нет, он знал про нее все, а своей реакцией она лишь подтверждала его слова. Ему оставалось только смотреть и ждать. — Каким-то образом ты появилась в моей жизни снова… Я знаю, что в гробнице в Фивах и той ночью в Гермополе был один и тот же человек. Это была ты, Эвтида. Девочка с абрикосами. Он ощущал, как она сжалась и вобрала в себя воздух. Признание ошеломило ее, она бы соврала себе, если бы сказала, что это не так, и вонзилось прямо в ее сердце. Амен и сам не знал, что делать дальше. Он ожидал продолжения разговора, но Эва томилась и молчание становилось невыносимым. Он обратил внимание на то, как растрепались девичьи локоны и выбились из волос пряди и вспомнил, с чего начался день. Весь вечер эти шпильки лежали и ждали своего заветного часа, а он, дурак, чуть не забыл про них. Нашарил в кармане и вытащил на свет, хотя сумерки и светом назвать нельзя было. Вдвоём они уставились на шпильки, как на реликвию, на которую следовало молиться. — Мне ничего не стоит доказать, что это принадлежит тебе. На шпильках обнаружили темные кудрявые волосы, точь-в-точь такие же, как у тебя. Эва поджала губы и они совсем превратились в тонкую полоску. Они горячо спорили, и Амену показалось, что в процессе он протрезвел. Эва чуть не подорвалась с места - настолько он всколыхнул ее чувства. Взамен она заставила почувствовать его себя живым. — И что, сдадите меня? Сдавайте, мне нечего терять. — Мне это не нужно. Разговор отложился в его памяти на всю жизнь. Он знал, что удивил ее, и удивился своим словам не меньше. Момент, когда он дотронулся первый раз до Эвы, Амен не запомнил. Он с придыханием занес над ней шпильки и отделил один пучок волос от других. Выходило так, что волосы закрывали обозрение на ее плавные изгибы шеи, а теперь он мог любоваться ею. Пальцем тронул ее пухлые губы, такие же были у Аиды, но если к Аиде он смел притрагиваться, то к Эве невозможно было прикоснуться. Запретный плод тянул сильнее. В эту секунду он посмотрел ей в глаза. Ему важно было получить согласие, потому что не в его вкусе заниматься насилием. Глаза, их Амен обозвал орешниками, словно подали ему знак. Он приблизился с намерением поцеловать. Он понятия не имел, что это было, чары или чувство любви, потому что не хотелось отрываться от губ, но Амен остановился, едва соприкасаясь с ее губами. Он подумал, почему бы не растянуть это удовольствие на несколько этапов. Ведь они еще увидятся. В нем пробудилась темная сторона. Он вспомнил, как репетировал речь, которую собирался преподнести Эве. Вспомнил то, ради чего носил этот план. — Я хочу, чтобы ты была моим информатором, моей правой рукой, взамен ты получишь любую мою помощь. По глазам он понял, что сейчас она скажет что-то вроде «вам моча не ударила в голову?», но Эва выдала совершенно другое: — Зачем мне быть прислужницей эпистата? Она дрожала, пока он отвечал, ведь теперь ее жизнь была в его руках и всецело зависела от него. Он принял это взвешенное решение еще рано утром, когда с Аидой они не были мужем и женой, и когда его мысли были заняты Эвой. — Будешь писцом в моем отряде. Несмотря на то, что крепость сдалась в его руки, Эва продолжала дерзить. Ее острый язычок был не сравним с острием отточенного ножа. Она выдала то, чего Амен старательно избегал в мыслях и с чем ему предстояло столкнуться сегодня или в следующие дни. — Может быть, что-нибудь еще? Спать, например, с вами? Он вглядывался несколько раз и позже думал, что ему почудилось - неужели в ее глазах отразились слезы? Но он не дал разбередить свою душу. Хватит с него женского нытья. — У меня есть жена. И спать я буду с ней, — послышался жесткий вердикт. Завеса спала и Амен отошел от нее. Он слышал, как быстрыми шагами она направлялась к храму. Амен оглянулся, гибкая тень обходила препятствия. Глазами он нащупал в темноте место, где она стояла, и случайно наткнулся на что-то блестящее: маскарадная маска невинно лежала не песке, как свидетель сцены. Он подобрал ее, внутри похолодело от догадки, пронзившей пытливый ум. Судьба снова нарочно или преднамеренно толкала его в самое пекло. Он и так заслужил у нее ненависти, теперь не было желания стать врагом вдвойне. Тем не менее, он чувствовал, как истратил последнюю энергию на разговор. Силы были на исходе. С женщинами вести диалоги ему обстояло трудно. Еще труднее - возвращаться в место, где все вызывало отвращение. Он собрал волю в кулак и ушел следом, не спеша, чтобы не заподозрили, что они вместе. Он знал, что поступил плохо, оставляя ее одну, но оставаться с ней дольше Амен не желал. Она знала путь к храму и из всех людей, которые находились близ причала, вреда никто не мог причинить. Гости… Он и друзьями никого не мог назвать. Ценные знакомые. Они расходились по домам или впрягали лошадей и уезжали домой на колесницах. В куче создалась возня, среди которой он безнадежно искал Аиду. Чем больше гостей расходилось, тем больше перед ним открывалось пространство. Перед отъездом Амену пожали в тысячный раз руку, и он еще потом долго отмывал ее в раковине. Тревога возрастала по мере того, как последние гости покинули храм. Менес, очевидно, ушел спать и Амен тоже решил вернуться в спальню. Но прежде он спрятал маску туда, где ранее лежали сандаловые шпильки. Для них с Аидой отвели специальное место. Спальня - бывшие королевские покои с окном, выходящим на Нил. Амен не заглядывал туда до сегодняшнего вечера, особам не царских кровей воспрещалось самовольно путешествовать по храму. Как только он переступил порог комнаты, то увидел тлеющую свечу и ощутил запах воска. На кровати, под таким же легким навесом, Аида свернулась клубком с одной стороны, близкой к окну. Оттуда тянуло водой и тиной. Он приблизился к ней, осторожно ступая по мягкому ковру. Он даже удивился, что такая распутная девица уже забылась сном. «Так не пойдет», — подумал Амен. — «Надо привести себя в порядок». После суматошного дня желание отмыться не покидало его. Он воспрял духом и ушел в ванную комнату, где вода давно остыла, но мыться как никогда хотелось. В ванной он совсем размяк и с трудом перебирал в голове цифры, чтоб не уснуть. С водой всегда возникало желание спать. Обтерев полотенцем тело, Амен обернул его вокруг талии и застрял посреди комнаты. Он не знал, как мужья ведут себя в первую брачную ночь. Тема не подлежала обсуждению, кроме того, она не поднималась с его ровесниками вовсе. Он стоял и не шевелился, разглядывая себя в зеркало в полной темноте. Когда же свеча догорела и разглядывать было совсем нечего, он двинулся в спальню. Амен с краю облокотился на кровать. Волосы Аиды были длиннее, чем у Эвы, но не менее красивы. Мягкие и пушистые, они податливо накручивались на пальцы. Амен гладил их, не решаясь лечь рядом. Одно время он думал, что она не спала, а потом убедился, что все это время с того момента, как он находился здесь, она прислушивалась к его шагам. — Что ты не ложишься, как неродной? — грубовато осадила Аида. Он скинул послушно полотенце и забрался в постель. Она снова взяла инициативу в свои руки и приникла к нему первая. Теперь возможность лежать голой на собственном муже не казалась такой далекой. Амен не ожидал: его тело отреагировало моментально. Но все, что он чувствовал, можно было именовать похотью, а не любовью. Еще он ощущал аромат того приторного жасмина вперемешку со сладкой ванилью, лоснящиеся волосы на груди и холодные ноги в своих ногах. Этого было достаточно, чтобы он, неопытный в любовных делах, смог сдерживать себя. — Ты же не любишь меня. Зачем ты пришел? Он знал, что она задаст этот вопрос рано или поздно и готовился к нему по пути в храм. — Странный вопрос. Спать мы тоже будем раздельно? Смешок прилетел ему в лицо. Аида подняла голову и тут же опустила. Вместо того, чтобы рассуждать и продолжать диалог, она поступила холодно и деловито - метко выстрелила в цель. — Любишь ее? — сделала акцент на последнем слове. Он не шевелился под грузом тяжести, Аида плотно приникла к его телу, так что он и боялся дотронуться до нее. Да и зачем? Все в ней было чужое. Он почувствовал, как былая заискрившаяся надежда на встречу с Эвой начала оседать в душе. Он проглотил наживку, а она подцепила его крючком. «Она знает», — подумал Амен. В продолжение его мыслей Аида начала говорить. Он понял, что хмельное вино не выветрилось из ее головы и бродило в тощем теле. — Видели вас у причала. Она такая же красивая, как и ты. — Она должна была с ненавистью выплевывать слова, но речь была бессвязной и похожей на бред сумасшедшего. — В белом платье с накидкой, прелестно, не правда ли? И тут Амен понял, что видела она не его, а кого-то другого, которого приняла за собственного мужа. Даже в темноте она не смогла отличить двух людей. А Эва явно не была одета в этот вечер в белое платье: он различал ее среди остальных по кустарниковому цвету. «Мы находились на достаточном расстоянии, чтобы никто не смог обнаружить нас. Кого еще могло занести на причал в позднее время?» Он знал, что именно она поручила личному стражу наблюдать за ним, выслеживать малейшую оплошность, за которую можно было зацепиться. А потом намеревалась сдать с потрохами отцу. Амен не отнекивался и внутренне знал, что она была способна на мелкие пакости. Он знал и то, что у стража не выпытает правды, но следовало попробовать надавить. Эпистат он или нет? Амен хотел что-то спросить, что-то шло не так, в разрез их настоящей встречи, но по обмякшему телу понял, что она заснула. Он думал, что она налетит на него подобно фурии в эту ночь, но нет. Аида смолкла, руки перестали облеплять его тело, но он продолжал удерживать ее на себе, дабы не нарушить сон. И не хотел признаваться себе в том, что остался лежать как каменное изваяние лишь потому, что ощущал приливы возбуждения к плоти. Любая мысль о пошлости рушила его сон, рука затекла, и он продолжал терзать себя, пока окончательно не успокоился с рассветом. Если в первую ночь он смог сдержать себя, что ожидало в другие, такие же длинные и бесконечные минуты. «В следующую ночь я не лягу с ней», — подумал он и понял, что обманывал сам себя. Он делал это ради той, которая сейчас мирно спала в своей постели, и заставлял молчать ту, которая лежала с ним. Как ничтожно почувствовал себя он в это мгновение. Дорого ему обходилось молчание, за которое он продал себя и за которое вовек ему не расплатиться.
