Тиканье памяти рушит тишину рассвета

Даже без календаря можно было утверждать, что наступало лето. Цветов распускалось гораздо больше обычного, море лишь немного холодило кожу, не доводя до мурашек, а мятный ветер сменялся мягким, лимонно-яблочным.  Мунбин любил лето, но не так сильно, как это делала Солли. Теперь её из поля вообще не вытащишь. Она понимала, что не может и не хочет постоянно рвать цветы для венков или букетов, поэтому нашла способ любоваться ими по-другому. Джинри брала из хижины большую плетёную корзинку, наполненную яркими тканями, нитками, иголками, непонятными лоскутками и разнообразными бусинами. В поле отыскивала тень и располагалась прямо на пахучей траве, часами создавая платья для себя и Хары. Один раз даже заснула. Джонхён потом долго не мог отыскать её, всю усыпанную лепестками растений и накрытую цветастыми тканями. Хара продолжала проявлять любовь к готовке. Мунбин отыскал книгу с рецептами, и теперь девушка стремилась попробовать каждый из них. Иногда к ней присоединялся кто-нибудь ещё, скорее мешая, нежели помогая. Но приятнее всего было просто сидеть и спокойно заниматься своими делами, а тут к тебе подходит Хара и приносит ароматные пирожные или освежающий лимонад. Сердце будто снова начинало биться. Джонхён всё больше посвящал себя щенку: мастерил новые игрушки, бегал вокруг хижины и плескался в море. Перед сном читал книги и пометки предыдущих гостей острова, но чем чаще натыкался на уже знакомую информацию, тем меньше ему хотелось изучать дальнейшие страницы. Возможно, пора конспектировать личные наблюдения, а не впитывать чужие. Мунбин тоже устал от бесконечных строк, сыплющихся с книг на глаза. Едва ли ему становилось спокойнее от чтения. Да, он стал лучше разбираться в системе острова, но каждый новый факт порождал ряд новых вопросов, которых становилось всё больше. Однажды он наткнулся на предположение и ряд доказательств того, что есть ещё как минимум один способ выбраться с острова, и тогда его голова была готова расползтись на кусочки из-за переизбытка мыслей. В тот день он остался вместе с Солли, чтобы случайное тыканье иголкой в палец, а не в кривой шов, помогало отвлечься. Теперь душа его находила умиротворение в рисовании. В одной из книг он наткнулся на рисунки автора, где был изображен остров того времени. Всё осталось таким же, за исключением хижины — теперь она выглядела совершенно по другому. Более просторно, надежно и захламлённо. В тот момент Мунбин подумал, что было бы неплохо тоже запечатлеть для будущих гостей облик места, где он живёт. Его новый дом. Но он не остановился просто на хижине и береге. Мунбин рисовал Санни, отрывки воспоминаний, лоскутки своих снов, выдуманные места и, конечно, неугомонных Джинри, Хару и Джонхёна, которые каждый раз хотели влезть вне очереди и получить свой портрет. Мунбин не отказывал, поэтому холсты и альбомные листы уже некуда было девать. Вот и сейчас он сидел у берега моря, в этот раз на любимом месте Солли — он просто не смог бы пронести к гамакам принадлежности для рисования сквозь ветки деревьев и кустов. Не хотел упустить закат, поэтому подготовил всё необходимое заранее. — Мунбин! Хара пробиралась через высокую траву, что-то удерживая в руках. На ней было платье, недавно сшитое Джинри. Тонкое, струящееся на ветру, с множеством мелких цветочков и полоской сверкающих украшений у воротника. — Держи мороженое, пока не растаяло. Мы придём сюда на закате, ты не против? Он благодарно принял пиалу с холодным угощением, так необходимым в эту погоду. С удовольствие согласился встретить закат вместе и удивился, когда девушка сказала, что Солли готовит ему какой-то подарок. Разожгла костёр интриги и нетерпения. Хара, убедившись, что теперь голова Мунбина будет наполнена догадками о предстоящем подарке, весело хохотнула и убежала обратно в хижину. Там она обнаружит, что кто-то съел её порцию мороженого, и этим кем-то покажется Джонхён. Что ж, второй раз не умрёт. Взгляд зацепился за непривычное отсутствие платка на запястье. Огромное число открыто светилось на коже и уже не так сильно жгло — это чувствовалось только в случае, если ты намеренно вслушивался в ощущения. Ткань была снята в тот же день, когда Мунбин узнал о наличии родной сестры. Он попросил старших рассказать о ней, и даже если не получил много информации, всё равно чувствовал, будто потерянный пазл встал на место. Сначала, конечно, услышанное сковывало шоком и непринятием. Это было... странно. Просто странно. Ещё немного липко и тоскливо. Но к всеобщему удивлению, фазы погружения в пучинные мыли не было. Мунбин будто ожил, что сняло с плеч остальных тяжесть раскрытого секрета. Теперь младший не чувствовал, будто не знает самого себя. Закат подкрался медленно и почти незаметно, но потом так резко полыхнул красным пламенем, что Мунбин испугался не успеть запечатлеть его на холсте. Слева сидела Хара, дразня щенка, а Джонхён шлёпал по морскому краю, так и горя желанием обрызгать остальных. Джинри же пока не пришла. Сказала, что присоединится сразу, как доделает подарок. — Санни удивительно долго тут задерживается. На лице Хары вдруг возникла новая эмоция, описать которую бы Мунбин не смог. Что-то между непониманием, сожалением и облегчённым спокойствием. — А сколько обычно питомцы остаются на острове? — Предыдущим был кот. Хороший такой, упитанный. Видно, что его любили, но здесь он находился дня четыре. Возможно, пять, точно не больше. Трава сзади заскрипела, а песок зашуршал. Солли старательно пробиралась к друзьям, сжимая плетёную из золотой пыли и любви корзину. Девушка вся горела желанием скорее показать свои подарки, оттого её веснушки стали ярче на пару тонов. Поцелованная солнцем и счастьем. — Джонхён! Иди скорее сюда. Джинри помахала худой рукой, украшенной россыпью бледных царапин и почти прозрачным загаром. Ещё чуть-чуть и она начнет прыгать от избытка эмоций, которые сейчас кусали и щипали её изнутри. Ручка корзинки крепко сжималась и готовилась в любой момент рассыпаться. Все сели на бревно, подгребая песок под ноги. Уходящее солнце будто специально замедлило свой танец, ослепляя любопытные глаза и придерживая занавесу тайны подольше. — Все мы знаем, что кто-то из нас уйдёт раньше, а оставшиеся здесь, возможно, начнут тосковать. Солли замялась. И Мунбин бы сказал, что она сдерживала плачь, но если остров забрал у неё грусть, то слёзы могли быть только от счастья, переизбытка благодарности или пульсирующей любви. Её щёки всё же остались сухими, и она продолжила. — Сначала я думала сделать для нас что-то одинаковое. Что-то, что доказывало бы наше единство. Например, браслеты или подвески. Но потом ко мне пришло осознание, что нас объединяет наше отличие друг от друга. Замолчала. Джинри показалось, что она неверно выразила мысль, но скользнувшее на чужих лицах понимание послужило зелёным светом для продолжения. — Мы расходимся в интересах, но с уважением относимся к тому, что ценно для другого. Это помогает нам становиться ближе. Поэтому я решила сшить для нас что-то разное, но при соединении образующее единое целое. В подтверждение своих слов она открыла корзину. Достала из неё четыре почти одинаковые рубашки, свёрнутые и сложенные друг на друга. Их особенность заключалась в том, что каждая часть была сшита из разной ткани: цветочной, напоминающей брызги краски, с мелкими леденцами и с мягкими синими волнами. Если все рубашки разрезать и снова сшить так, чтобы они состояли из одного материала, то их получится четыре. По одной для каждого из них. — Ты подобрала ткани под наши интересы? Солли кивнула. Это было так... ценно. Мунбин уже не волновался о том, что не успеет дописать картину. Джонхен больше не хотел обрызгать друзей, а Хара не дразнила щенка палкой. Они все чувствовали одно и то же, глядя на вышитую у воротника строчку: "Мы — рябь на времени". А сбоку блестящее сердце, которое не билось так же, как их собственное.