Тиканье памяти рушит тишину рассвета

Наступила зима. Один из гостей, пришедших на остров, сказал, что умер шестого декабря. Этот добрый дедушка не задержался в хижине надолго: лишь успел поесть, поиграть с Санни и прилечь отдохнуть. Он не помнил ничего плохого из своей земной жизни, поэтому зарядил Мунбина счастьем и анекдотами, смешными только от того, что те были до абсурда глупы. Настоящие холода наступили резко, принося с собой серое одеяло для неба и кусающие морозы для открытых щёк. Оставалось только гадать, почему в хижине — хлипкой,  дырявой и тонкой — по прежнему было очень тепло. Цветок в горшке цвёл и пах, напоминая о своей хозяйке, уже покинувшей остров. Без старших было скучно. Чтение, новые рецепты, рисование, игры с собакой, навечно оставшейся щенком, оригами и уборка в хижине не заменяли разговоры у костра, смех до боли в животе и дурачества с друзьями. Картины на стенах отзывались болью в сердце,  улыбкой на лице и воспоминаниями в голове. Всё в хижине было связано с Джонхёном, Харой и Солли, а Мунбин не знал — радоваться этому или плакать. Санни исчез, когда выпал первый снег. Он растворялся на руках Мунбина, ни на секунду не переставая задорно лаять и мотать хвостом. В жёлтой шапке и без куртки от Солли, мохнатый, с кристаллами снега в лохматой шерсти. Ладони ещё долго хранили тепло этого пушистого комочка, заглушая жжение от числа на запястье. Уход Санни был как удар в спину, о котором Мунбин знал, но к которому не был готов. Он ещё несколько раз по привычке звал своего маленького друга, искал под кроватями и накладывал еду в миску. Золотая шерсть щенка не вымывалась из хижины до конца, поэтому больше бороться с ней не было смысла — пусть частичка солнечного животного продолжает ютиться в хижине. Тоскливо. Мубин, запасаясь тряпкой и ведром с водой, решил прибраться. Когда очередь дошла до настенных картин, чтобы смахнуть с них пыль, в горле разбух синий тюльпан. Вроде мягких, но очень мешающий нормально дышать. Изображённые на холсте люди пылали счастьем: Джонхён поднимал вверх выкручивающегося Санни, Хара удерживала на руках пирог, а Мунбин старался не уронить со спины смеющуюся Солли. — Я так хотел встретить с вами новый год... И тишина в ответ. Парень прикусил губу, болью сгоняя слёзы, и закрыл глаза, чтобы с внутренней стороны век посмотреть отрывки воспоминаний. Чтение на гамаках, купание в море, выпечка торта, поход в библиотеку, прогулка в поле, уборка разбитой тарелки, купание щенка, встреча заката... Веки прожигались и в конце концов стекали по щекам. Хотелось снова ощутить объятия старших хотя бы во сне. Люди, приходящие — заглядывающие — на остров, надолго здесь не задерживались. Лишь четверо продержались дольше недели, двое из них успели узнать о тайной библиотеке, и только один дал Мунбину надежду, что тот перестанет быть один. Эгоистичное желание разделять хижину с новыми постояльцами порой душило по ночам. Снег заваливал дверь в хижину и устраивал настоящее испытание, чтобы выбраться на улицу. Морозные узоры на окнах заменяли шторы, отдавали радугой от лучей холодного солнца и блестели от лунного света. Было красиво, щепетильно холодно и призрачно уютно. В канун Рождества в хижину постучала девушка. Из рассказов Мунбин узнал, что она попала в аварию, но не помнила, куда и зачем направлялась. Кажется, очень спешила. Сам парень ее расспрашивать не стал, а когда та слишком погрузилась в свои мысли, то умело перевёл тему. Самым важным, что он выяснил, была дата. Суматоха с приготовлением еды и созданием праздничной атмосферы в хижине длилась до самого заката. С темнотой двое новых знакомых уселись за стол, окружённые ароматными блюдами и запахом ели, которой здесь и не было — её роль играло растение с подоконника, украшенное бумажными фигурками. Раздался стук в дверь. Мунбин, удивлённый приливом гостей, пошёл открывать и с радостью впустил в хижину милую бабушку и молодого парня. Они стряхнули с себя снег, обожглись о тепло помещения и прошли к столу. — Еле добрались. Я думал, меня заметёт снегом до ушей. Парень оказался до боли в щеках улыбчив. Атмосфера в хижине вновь запахла чуть забытым уютом, заискрилась общим смехом и окутала ощущением праздника. Было хорошо. Тоска по ушедшим друзьям отошла на задний план, а на передний вышло желание рассказать каждую мелочь об этом острове новым гостям. Шампанское заменялось чаем. На столе было два его вида: мята с лимоном и апельсин с мёдом. Молодой парень — До Джин — признался, что никогда не любил чаи, но здесь они ощущались как что-то совершенно иное. Милая бабушка посмеялась и пошла к зеркалу, чтобы достать застрявшую меж зубов мякоть лимона. Тост был простой: жить счастливо. Если не на Земле, то хотя бы здесь. Не даром остров забирал большую часть воспоминаний и блокировал ту эмоцию, которая ранее нанесла наибольший ущерб душе.  Перед рассветом все разошлись по комнатам. Когда Мунбин подготавливал их для новых гостей, то неизбежно натыкался на те самые рубашки, сшитые Солли в память о дружбе четырёх сердец. Он аккуратно складывал их и уносил к себе на кровать, мягко проводя кончиками пальцев по контурам тканей. Милая бабушка, даже забывшая своё имя, уже спала в одной комнате с Ы Ёнро — девушкой, попавшей в аварию. Раньше здесь жили Хара и Джинри, поэтому новые жители сразу почувствовали запах цветов, солнца и ванильного печенья.  Джин получил комнату Джонхёна. Мунбин ещё долго слышал, как парень перебирал струны запылившейся гитары. Мелодия казалась до приятной боли знакомой. Спокойной, глубокой и обволакивающей. "Так звучит душа Джонхёна." Мунбин уселся на полу около кровати, на которой были разложены три рубашки. Четвёртая, что принадлежала ему самому, стекала с рук цветным водопадом. Парень улыбнулся. Вспомнилось, что когда Солли только подарила им рубашки, то все старались не снимать их — если вдруг число на запястье резко упадёт до нуля, то они покинут остров в том, в чём были одеты. Этой затее пришёл конец, когда одежда стала украшаться пятнами чая и затяжками от занозных стен.  Мунбин положил свою рубашку к остальным. Пусть они навсегда остаются в хижине, чтобы хранить на острове память о четырёх друзьях, некогда существовавших здесь. Гитара за стеной притихла, послышался хруст кровати и запоздалое размеренное дыхание. Небо скинуло с себя одеяло из серых облаков и теперь светилось россыпью звёзд. Луна ослепляла, красовалась перед неспящим Мунбином и манила выйти на улицу. Спорить с ней не хотелось. Парень последний раз провёл рукой по тканям рубашек и вышел из комнаты. Половицы не скрипели, а скорее кривились от щекотки, если босая нога наступала на них. Тёплая куртка, вязаная из шерсти и любви шапка, а также шарф, ранее принадлежавший Харе. Тёплые ботинки — уже с молнией вместо шнурков — легко обволокли ногу, мгновенно согревая её. Дверь открылась легко, без скрипа и нажима на неё. Ветер медленно крался вокруг, не кусал щёки и не залазил под одежду. Было тихо. Ночной воздух пах мятой и свежестью, аккуратно целовал в нос и ложился на плечи приятной тяжестью. Что-то особенное обнимало со спины. Мунбин пошёл к морю.  Оно покрылось коркой льда, который выглядел довольно прочно, но на него не решались наступать. Уже родное бревно, покрытое снегом, дружелюбно приняло гостя. Солли, Хара и Джонхён не виднелись, но ощущались каждой клеточкой тела. Они были рядом — раньше, сейчас и всегда. Солнце начало прорезаться сквозь ночную тьму. С боков румяное, холодное и яркое. Его лучи растекались по небу и усаживались на мягких облаках, окрашивая те в розово-оранжевые оттенки. Снег засиял сильнее, а Луна начала бледнеть и уходить в сторону. Рассвет пылал огнём. В голове начали обрывками звучать земные воспоминания, что напоминало тиканье часов. Этот звук уже был непривычен, потому что время спало на дне бездонного моря и больше не издавало звуков. Тело покрылось клейкими мурашками и липкой дрожью, в сердце что-то неприятно закололось. Мунбин вспомнил, как Джинри учила его успокаиваться. Он сделал глубокий вдох, чтобы рёбра аж затрещали, а на выдохе медленно досчитал до одиннадцати. Закрыл глаза, представил аромат душистых цветов и вновь наполнил им свои лёгкие. Последним пунктом было обнять самого себя, похлопывая по плечам. Всё сразу стало лучше, и Мунбин в который раз убедился, что тиканье памяти рушит тишину рассвета. Сзади послышались шаги. Это была Ёнро, наспех укутанная в пальто и зарумянившаяся от проснувшегося мороза. — Пойдём в дом, бабушка приготовила завтрак. Немного пересолила, но ты не говори ей об этом, хорошо? А то она начнёт переживать. Мунбин улыбнулся и кивнул. Сразу вспомнилось, как бабушка "по секрету" сообщила, что плохо ощущает вкус еды. Милая и улыбчивая. Такую даже в мыслях обижать нельзя. — И помоги разбудить До Джина, а то за своим храпом он меня совсем не слышит. Мунбин смеялся, пока в груди расцвело что-то почти забытое,  но такое долгожданное.

｡･:*:･ﾟ

Пришло лето. Жаркое, палящее и солнечное. Цветы пахли сильнее, чем когда либо, поэтому их хотелось оставлять везде: на подоконнике, на обеденном столе, в карманах шорт, у входа в хижину, в лёгких и в носовых пазухах. Полка с гербариями пополнялась новыми экземплярами и уже почти не имела свободного места. Море приятно гладило ноги, когда ты ходил по его краю. Мыльный берег, шуршащие деревья, мятный ветер. Рваные облака мазками растекались по голубому небу, с краёв укушенные радугой. Ничего не изменилось, но уже было не таким, как прежде.  — Кто следит за костром? И уберите от огня эту соломенную шляпу! Блондинистый юноша слез с гамака, почти целуя песок носом, и аккуратно оставил книгу в тени деревьев. Он взял у Мунбина поднос с чаем, чтобы старший разобрался с костром и не дал мясу сгореть. Вдохнул аромат горячего напитка, обжёг веснушки на щеках и донёс посуду до стола.  — Когда уже можно кушать? Маленькая девочка крутила подол цветочного платья и дула щёки, потому что блюда пахли слишком аппетитно, а старшие готовились к ужину неприлично долго. — Потерпи ещё чуть-чуть. Мы уже почти всё. Улыбчивая девушка откинула за спину свои длинные косы и погладила ребёнка по голове. Она пахла мёдом, на который у неё была аллергия, и возможно поэтому к ней постоянно липли листья деревьев или лепестки цветов. — Мне уже четыре раза это сказали. Маленькая девочка не успокаивалась. Ей очень сильно хотелось скорее попробовать печенье, в приготовлении которого она принимала участие. — Сбегай помой ручки, а когда вернёшься, всё будет готово. Только не в море их мой, а под краном. Нетерпеливую малышку не обманули: она начала есть раньше, чем успели обсохнуть её ладошки. Семеро человек удобно умещались за широким столом, уставленным едой и напитками. Костёр сбоку приятно трещал и разгонял вечернюю темноту, что потихоньку сгущалась в ночную тьму. — Ты дочитал книгу? Мунбин подложил блондинистому пареньку кусочек мяса и убрал из чужих волос солому. За годы, проведённые на острове, ему наскучило каждому новому жителю объяснять, как утроен этот мир, поэтому он просто давал для прочтения книгу, которую написал Джонхён.  — Ага. Но вот ты ещё говорил, что перед тем, как человек покидает остров, он становится неловким, заикается и всё забывает. Зачем это, если на наших запястьях и так есть числа, по которым можно понять, когда мы исчезнем? Любопытства у него было не занимать. Обгорелый нос подрагивал от ожидания ответа, а Мунбин будто специально долго разжёвывал еду. — Число на руке может очень быстро измениться из-за того, что здесь и на Земле время идёт по-разному. Вот у меня ещё много тысяч, видишь? Но я уже спотыкаюсь на каждом шагу и становлюсь растяпой. В доказательство он показал свой палец, обмотанный битном, и ткнул на синяк под глазом, полученный при готовке из-за удара о дверцу раскрытого шкафчика.  — А, теперь понятно. Ты всё ещё лучший, Мунбин. Старший хохотнул, продолжая свой приём пищи. Когда на улице окончательно стемнело, все уселись вокруг костра. Кто-то замёрз и теперь прятался под клетчатым пледом, кто-то был готов прыгать в море, чтобы остыть. Маленькая девочка спала, свернувшись в клубочек, а блондин с соломенной шляпой на коленях продолжал читать книгу Джонхёна. — Я отнесу её в кровать. Мужчина, забитый татуировками по самое горло, поправил на голове розовый ободок и поднял девочку на руки. Он скрылся в хижине, по пути напевая колыбельную на случай, если ребёнок проснётся. Огонь съедал бревна, поэтому приходилось подкидывать новые, слушая их треск и хруст. Звёзды бисером сияли на безоблачном небе, молодой месяц гордо висел над самой головой. Было хорошо, уютно и спокойно. Было особенно. Мунбин потянулся к своей чашке с чаем. Ягоды осели на дно, а листья мяты прилипли к стенкам. Хорошо, что чай уже остыл, а то обожжённый язык не перенёс бы очередной глоток кипятка. — Эй, ты чего? Мунбин неожиданно замер. Эмоции не его лице все видели по-разному, зато звук раздался для каждого одинаковый — чашка выскользнула из рук, ударяясь о край столика и раскалываясь на неравные части. — Я не знаю. Сердце... болит. Он опустил взгляд на ладони, которые становились прозрачными. Число на запястье жгло и уже не доставало даже до сотни. Мурашки так и бегали по позвоночнику, они переползали к лёгким и сбивали дыхание. — Поздравляю, Мунбин. Спасибо, что был с нами всё это время. Девушка, сидящая слева, погладила друга по плечу. Её улыбка контрастировала со слезами, что текли по щекам и уползали под воротник кофты. Она всегда чем-то напоминала Солли, и Мунбин находил в этом частичку успокоения. — Не переживай, я доем твоё печенье. И книгу верну на место. Парень блекнул на глазах. В глазах копились слёзы из разных эмоций: облегчение, грусть, тоска, радость... Там не было разве что сожаления.  — В моей тумбочке лежит бумажная корона. Отдайте её нашей маленькой принцессе, хорошо? Она очень её хотела. Мунбин напоследок обвёл взглядом всех присутствующих, но из-за слёз мог видеть только из расплывчатые силуэты. — Прощайте. Сказал он и исчез.