отречение

«и стоит лишь отвернуться, а небо уже другое и всё, что казалось бесспорным поставлено под сомнение»

красный цвет на насмешливо плотной ткани режет глаза. идиотская, ставшая вдруг до скрежета в зубах ненавистной, повязка с белой остроконечной звездой никак не хочет рваться. толстые нитки, рассчитанные на то, чтобы символ гордости и силы не пострадал в сражениях, крепко прилегли друг к другу. и словно на контрасте — собственные слабые руки с грубыми отпечатками от деревянных костылей. пик впивается в ткань, не жалея себя, обдирая кожу и ломая ногти. внутри всё горит ненавистью, болью, несправедливостью. нехотя сдаваясь, повязка поддаётся, и звук разорванных ниток ласкает слух. она продолжает кромсать, сбрасывая красные кусочки с ободранными краями прямо на пол комнаты. как будто пятна крови. порко замирает в дверном проеме, и его самодовольное выражение лица тут же меняется. он смотрит с непониманием, почти с ужасом. на светлой форме сияет красная повязка — новенькая, яркая, издевательская. ощутив чужое присутствие, она медленно оборачивается. и на секунду, всего на одну, её захватывает странное адреналиновое чувство. ей вдруг злорадно хочется, чтобы это был кто-то из начальства. но заметив эту новую повязку, словно взамен своей убитой и растоптанной, пик едва сдерживает нервный смех. порко бледнеет, однако не теряет самообладания. механическими быстрыми движениями он закрывает дверь, повернув ключ на два оборота. она старается смотреть ему в лицо, выискивая признаки недавнего поглощения титаньих сил, но взгляд непроизвольно скользит мимо, останавливается на плече. красный поглотил все остальные цвета вокруг. сердце гудит где-то в висках, и пик ложится, отворачивается к стене, ничего не сказав. порко задёргивает тонкие шторы и собирает несчастные, вмиг обмельчавшие лоскутки в пепельницу, внимательно осматривая комнату, чтобы не оставить ни одной опасной, смертельной улики. звук зажигалки, терпкий запах дыма, вкус крови во рту от закусанной губы — всё норовится проникнуть внутрь, в самую глубь. это нельзя объяснить, можно только почувствовать. пик боялась, но всегда догадывалась, что в агрессивно навязанной им идеологии нет чёрного и нет белого. вместо лиц — кровавое месиво. считай повезло, если камень прилетел в голову, ведь мучиться не придётся. оторванные конечности, крики, кровь, бесконечные лужи крови. куда не взглянешь, красный повсюду. в голове било горькое осознание, что это обычные люди, так мучительно похожие на народ в родном гетто. и страх такой же, и слепая ненависть тоже. нет никаких демонов, демоны — они сами. клетка, ловушка, связанные этой глупой жизнью руки — полнейшее бессилие. — пик, понимаешь, мы должны ему помочь, — отчаяние, хоть и никак не проявляющееся внешне, переполняло марселя до краев — порко ведь совсем не похож на нас с тобой. — я знаю, — шепнула она, неумело затягиваясь сигаретой, единственной подростковой шалостью, которую могла себе позволить. — ему следует жениться, воспитать детей и прожить самую обычную жизнь, — продолжал рассуждать марсель — ты ведь поможешь? сердце протестующе сжалось. пик понимала, что он прав, но ей так ужасно хотелось, чтобы порко всегда был рядом с ней. вместе на заковыристых экзаменах, выматывающих тренировках, а позже — в настоящих сражениях, в подвешенной солдатской реальности, захватывающей дух. стать воинами вместе и умереть в один день, рука об руку все 13 лет — глупая романтика, но только она держала пик здесь, помогала шагать вперёд. она подняла взгляд, тяжёлый и полный непролитых слез. своеобразное признание, но марсель вдруг всё понял, и его спокойное лицо захватила боль безысходности положения, в которое они умудрились попасть. оба долго молчали, каждый раздумывая над моральностью своих намерений, но наконец пик, затушив очередную сигарету, твёрдо сказала: — я помогу. возможно, всё уже предрешено свыше, иначе как объяснить то, что порко догнал свою титанью судьбу, пошёл на это ненужное — теперь-то пик была уверена — самоубийство. «прости, марсель, я сделала недостаточно, я не смогла отпустить его от себя». голова болит, и пик снова вспоминает липкое горячее ощущение нахождения в титане, кровавый дождь и запах дыма. бесконечный зацикленный круг, в котором их роли определены предельно ясно — безвольные убийцы, прикрытые благой целью и двуличным героизмом. им говорили, что без войн нет мира, неужели никто не замечал, какая эта фраза бессмысленная? она устала, так устала. было тяжело сохранять в себе уверенность и спокойствие, когда все вокруг сошли с ума, призывая убивать демонов… людей. пик чувствовала, как все её внутренние сомнения подтверждались в огромных масштабах, но бежать от этого некуда. порко был ещё большим романтиком, с детства вдохновлённым духом героизма, соперничества, в постоянном поиске доказательств собственной значимости. он хотел быть первым во всём, достичь вершин, но жизнь приземляла его снова и снова, отбирая мечты. детская влюблённость в оружие и войну сменилась совсем не детской влюблённостью в неё — загадочную девочку с большими глазами, которая так просто и совершенно неожиданно вытеснила из его сердца всё остальное. он скидывает новенький пиджак на стул рядом с кроватью и тоже ложится, обнимая её со спины. его рука оказывается у пик на животе и сминает грубую ткань форменной рубашки, кожа под ней приятно обжигает. она сильнее прикрывает глаза, прижимается ближе и спрашивает: — что ты чувствуешь? в этом вопросе скрыто ещё сто вопросов, на каждый из которых они не нашли ответы, хотя так старались. время как будто замедляется, и пик снова болезненно хочется, чтобы он сказал: «голод», или «твои волосы залезли мне в рот», или отшутился ещё как-нибудь глупо, но порко молчит долгие тридцать секунд, прежде чем ответить: — бессилие. он выдыхает ей в шею, а её рука тянется к его и направляет выше, к груди. отречься от всего человеческого, утратить возвышенное — разве не этого от них хотят? низменное, животное… ночью, резко проснувшись и ощущая рядом тёплое дыхание, она чувствует приятную усталость во всем теле. пик поворачивается и в лунном свете видит небрежно наброшенный на стул пиджак с ярко выделяющейся повязкой, которая наблюдала за ними всё это время. ненавистная страшная ткань, бесчестный символ их тюрьмы, гордый символ смерти. запах крови и дыма возвращается, сжимая комнату до единственной точки. красного цвета.