Интервенция твоей ненависти

      Его танцы доводили меня больше, чем он сам. Хотя временами бывало, что невозможно было понять, когда он падает на колени в танце, или когда танец ставит на колени его самого. Впрочем, я был свидетелем и того, и другого. Свидетелем, главным критиком, подушкой для битья… Всем по очереди. Потому что успел стать тем, кто стоит на втором месте в его личном топе ненависти. Думаю, не стоит говорить, кто был на первом?              Или стоит?..              На первое место он ставил себя. Выдвинул свою кандидатуру на самый верх, чтобы невозможно достать и снять.              Говорят, выше своей головы не прыгнешь… Ложь. Прыгнешь. По крайней мере, он пытался. И, стало быть, падал. Я ловил. Ловил всегда. Потому что если себя он ненавидел больше, чем кого-либо, я дорожил им больше, чем собой. Возможно, поэтому и стоял на втором месте в личном его топе ненависти.              Как я об этом узнал? Лучше спросите, чего я не знал о том, что творится у него в голове. И не только. Я знал каждый фрагмент, каждый сантиметр, каждую родинку на его теле.              Но речь здесь не только о нем. Вспоминаю, как наши пути пересеклись в самый неподходящий момент, и все изменилось. Он, с темными глазами и загадочной улыбкой, вошел в мою жизнь как метеорит, внезапно и разрушительно. Я чувствовал, как земля с треском раздвигается под моими ногами, когда его тень окутывала меня. Он был тем, кто манипулировал моими эмоциями, словно кукловод, а я был его марионеткой. И я ненавидел его за то, что он вторгся в мою жизнь так внезапно, но одновременно не мог оторвать от него свой взгляд. Он обладал той магией, которая притягивала и отталкивала одновременно. Был ли он тем, кого можно только любить или только ненавидеть? Я так и не смог определить. Каждая встреча с ним превращалась в игру с огнем, где я играл судьбой, зная, что могу обжечься.              Он был моим темным отражением, и в каждом его движении, в каждом слове я видел отображение собственной темноты. Он был краской, которая проникала в мои картины и заставляла меня сомневаться в собственной идентичности. Встречи с ним стали источником вдохновения и страдания, где границы между дружбой и предательством стирались.              Так я стал пленником в его мире, играющим по его правилам. И я не знал, куда это приведет меня. Было что-то в его глазах, что заставляло меня продолжать, вопреки всем предостережениям и сомнениям. Был ли он источником моей силы или уязвимости? Я не мог ответить на этот вопрос, но я знал одно - он никогда не оставался равнодушным, и в моей истории его присутствие было неизбежным.       – О, и ты здесь… - блекло произнес тот, которому я мысленно пел эти дифирамбы выше.       В тишине пустого театра вдруг зазвучала лишь приглушенная музыка, напоминая о прошлых репетициях - это пришедший Чимин включил маленькую колонку. Я встретился с ним глазами и ощутил искру доброты в его взгляде.       Он продолжил:       – Так и предполагал, что мы встретимся здесь. Как думаешь, кто-то еще придет сегодня?       Встреча с ним на этой театральной сцене, где все вокруг напоминало о грядущем отчетном концерте, создавала особую атмосферу, словно мы стояли на грани двух миров, где искусство и страсть слились воедино.       – Не хотелось бы, – ответил я охрипшим, после долгого молчания, голосом. – А ты что, с кем-то договаривался?       – И не подумал бы, - усмехнулся он, скрестил руки на груди, хватаясь за ткань толстовки, снял её и отбросил в угол сцены, оставшись длинной черной майке и тайтсах такого же цвета.       Внутри меня проснулось любопытство, и я задал ему вопрос:       – Это ты сейчас о том, о чем я думаю, или о чем-то еще?       Мой взгляд висел в воздухе между нами, ожидая его ответа. Я хотел узнать, насколько глубоко наша связь проникает в его мысли и желания. Было ли то, что я чувствовал к Чимину, взаимным или являлось лишь отражением моих собственных фантазий?       Я попытался найти в его глазах ответ, но там было лишь отражение моих собственных сомнений и темноты. Он, кажется, прочел мою душу, но я не мог сказать, насколько он искренен в своих намерениях или лишь играет со мной, словно движется в ритме музыки, которая сейчас тихо наполняла эту пустую сцену.       – Я не читаю мысли, Юнги. Ну, и о чём ты думаешь?       Чимин подошёл ближе и встал совсем рядом. Так, что сидя краю сцены, я чувствовал плечом твердые мышцы его голени, обтянутые гладким материалом тайтсов. Оркестровая яма, зияющая подо мной своей чернотой, давала возможность в ней затеряться, чтобы опять не поднять голову, встретиться глазами с Чимином и выдать одним своим взглядом всё, что я думаю.       Именно сейчас я думал о том, чтобы обнять его руками за ногу, и сидеть так бесконечно долго, прижимаясь щекой к твердым мышцам, и смотреть в эту обволакивающую, бархатно-черную темноту оркестровой ямы, где уже завтра струнные будут создавать изящные мелодии и эмоциональные пассажи, духовые - давать глубину и энергию, а медные - силу и мощь. И пространство наполнится волнующим океаном звуков, перенеся весь этот зал в иной мир.       – Юнги, - голос Чимина вырвал меня из мыслей - Так о чём ты думаешь?       Я сделал глубокий вдох, собрав в себе смелость, и заговорил:       – Чимин, я думаю о нашем пути, о том, как мы здесь оказались. Этот театр, эта сцена, они напоминают мне то, что мы делаем изо дня в день. Мы приложили огромные усилия, чтобы дойти до завтрашнего концерта. И сейчас, когда мы здесь вместе, я не могу не думать о том, насколько это мне нужно... Что это значит для тебя?       Мои слова прозвучали в тишине пустого театра, и я поднял голову, с нетерпением ожидая ответа Чимин и наблюдая за тем, как свет от размещенных над сценой софитов падает на его спину. Он молчал, словно размышляя над моими словами, а затем взглянул на меня с неподдельной искренностью в глазах и опустился рядом, чтобы также, как и я, свесить ноги над бездной оркестровой ямы.       – Юнги, каждый шаг, каждое движение, каждая нота, в которую мы попадаем на этой сцене, имеет значение. Этот момент – он настолько реален, насколько мы сами его делаем. Мы вместе создаем искусство, и для меня, ты – часть этого искусства.       Я прижался ближе к нему, ощущая тепло его присутствия, но не произнес ни слова. Наши глаза встретились в той темноте, окутывающей нас, и в тишине пустого театра звучала лишь приглушенная музыка из колонки, которую Чимин включил ранее. Мелодия тихо окружила нас, создавая вокруг ауру магии и искусства. Мы сидели рядом, словно на грани двух миров, где реальность сливалась с мечтами, и я знал, что этот момент мне запомнится навсегда.       – Надо репетировать, - сухо произнес он, быстро поднялся, подошел к колонке, сделал музыку погромче и обратился ко мне. - Идешь?       – Я посижу ещё. Начинай.       – Хотя бы растягиваться начни.       – А ты?       – Я в танцклассе растянулся перед тем, как на сцену выйти.       – Ладно.       Я нехотя встал и начал делать растяжку, но не мог отвести глаз от Чимина, который исполнял каждое движение с изящностью и силой, словно сам становился частью музыки. Слушая мелодию, наблюдая за ним, я ощущал, как любое его движение проникает в каждую клеточку моего существа, превращаясь в волну эмоций.       Это был наш момент, наше искусство, и каждый взмах, каждый звук, каждый взгляд становились ещё более значимыми.              Когда Чимин приступил к своей партии, я всё ещё делал растяжку, но остановился, чтобы посмотреть. Наблюдая за ним, я погружался в его мир. В каждом движении чувствовалась его страсть, его борьба с собой и своими демонами. Не было никого, кто бы так же безудержно отдавался музыке и позволял ей овладевать своим телом. Он становился живым воплощением ритма, словно в танце находил свободу, которую никогда не мог достичь в обычной жизни, которой жил вне сцены.       Среди его безупречных движений всегда проскальзывали отчаяние и боль. Я видел, как он падал на колени, словно молящийся за искупление своих грехов. В эти моменты танец становился его способом излияния всей накопившейся внутри боли и страдания. Он отдавался полностью этому процессу, точно пытаясь избавиться от того, что тяготило его душу. И я опять не смог не заметить, как уже не он себя, а танец ставил его самого на колени. В его глазах я уловил проблеск самоуничтожения, стремления к самозабвению. В танце он находил утешение, но иногда это утешение оборачивалось болезненным падением, которое я старался предотвратить, подхватив его на руки и стать той опорой, которую он так отчаянно искал. Не только в танце.       Он был пленником собственного искусства, заключенным в своем мире противоречий и саморазрушения. Быть его свидетелем и критиком - было как тащиться по горящему мосту, ведущему в никуда.       Я знал каждый фрагмент его танца, поэтому сорвался с места ровно в тот момент, когда это было необходимо.       Поймать его прямо в воздухе. Быть его сокровенным свидетелем и ближайшим спутником в его искусстве, как погружение в его мир и попытка понять его болезненную красоту. И в этом моменте я был тем, кто стоял рядом, кто слушал его безмолвные крики и старался помочь ему в его борьбе со своей темнотой.       – Как всегда вовремя, - жарко выдохнул он мне в шею или в ухо, когда его ноги коснулись сцены, а руки зарылись мне в волосы.       – Так ты бы убил меня, не успей я тебя подхватить, - попытался отшутиться я, стараясь задержать ладони в поддержке на его талии на долгие секунды уже после его приземления. Я не хотел его отпускать. Не отпускал бы и вовсе.       – Ты бы, скорее, сам себя убил, - и он улыбнулся так, как умеет только он. Я знал эту улыбку. Видел её не раз и отчасти от того, что был ее причиной.       Улыбка эйфории в момент после удачного прыжка, когда я подхватил его при приземлении с точностью до миллисекунды.       Наконец, он ощутил, как мои руки всё ещё держат его в поддержке. Чимин заметил это, быстро метнув взгляд вниз, после – выше – снова обратил на меня.       – Не отпускай, - сказал он. – Будет жаль, если упустишь такую возможность. Я знаю, Юнги, я знаю… - и он убрал свои ладони с моего затылка, переместил их мне на запястья, заключая их пальцами, как в тиски.       Наши глаза встретились, и я почувствовал, как внутри меня покрывается инеем грудная клетка, хотя снаружи кожа горит, а вены пульсируют при каждом вздохе. Слишком рано возникло непреодолимое притяжение, словно магнит, силой которого нас притягивало друг к другу, и теперь мы стояли на границе между дружбой и чем-то большим, чем просто коллаборация музыки, искусства и движения.       В этот миг я почувствовал, как Чимин медленно поднимает мои руки к своим губам и легким прикосновением целует запястья. Теплый шлейф его дыхания вызвал озноб на моей коже и заставил сердце биться быстрее. Мы оба знали, что это просто мгновение, но в нем скрылась вся наша взрывная сила, готовая обрушиться всепоглощающей страстью.       Я смотрел на него, чувствуя, как время становится медленным и стекает, точно янтарь, готовый застыть и навсегда сохранить это мгновение. Чимин поднял глаза и улыбнулся с той неподражаемой улыбкой, которая растворяла все сомнения и страхи. Я отдался этому мгновению, позволил себе полностью погрузиться в его объятия, ощущая тепло его тела, которое сливалось с моим.       Мы стояли там, словно замершие во времени, в объятиях друг друга, ничего не говоря. И уже все было ясно, слова были лишними. Наша связь была неподвластна рассудку, она проникала глубже, до самой сути нашего бытия. Музыка и танец, эмоции и страсть – все это было сплавлено в нашем с ним объятии, в неповторимой гармонии двух душ.       В тишине пустого театра я осмелился приблизиться к губам Чимина, и этот поцелуй стал самым долгожданным, пленительным слиянием взрывной энергии. Стал страстным и безудержным, словно мы погружались в него до одури, теряясь в бесконечном вихре страха и желания.       И в этот момент я нашел ответы на все вопросы, которые когда-либо возникали в моей душе. В его объятиях я нашел дом, к которому всегда хотел вернуться. Дом, полный страсти, искусства и непреодолимой привязанности. Уже казалось, что зал исчез, провалившись в оркестровую яму, и наш мир стал абсолютно единственным. Все вокруг исчезло, оставив лишь наше слияние в центре вселенной. В том поцелуе мы погрузились точно в бездонную пропасть, где каждый момент протекал с неповторимой нежностью. Губы слились в ритме нашего дыхания, волнуясь и откликаясь друг на друга.       Мои руки обвили его спину так, как если бы я пытался навсегда запомнить контур его тела. Ощущение его близости и тепла обжигало мою кожу, вызывая трепет во всем теле. Чимин отвечал на мои прикосновения, обнимая меня так, словно боясь потерять в этом мире безграничных ощущений. И в его глубоких поцелуях я чувствовал, как отпадают все сомнения и страхи, оставляя только место для искренней и безоговорочной привязанности друг к другу.       Чтобы сохранить этот момент, мы не спешили, желая, чтобы он продолжался вечностью. Все эти метания, начиная от ненависти, истории искусства, дружбы и растущей страсти слились в этом поцелуе. Никакие слова не могли передать того, что мы чувствовали друг к другу в этот миг. Это было больше, чем просто объятие и касание губ.       Мы были полностью поглощены тем, что происходило. Поглощены этим моментом, который превращал наши сердца в огонь, искорки которого распространялись по каждой клеточке кожи. В этом поцелуе я находил не только физическое удовлетворение, но и душевное слияние, ощущение полного понимания и взаимной привязанности. Теряясь в мире, созданном только для нас двоих, я продолжал слушать ту музыку, которая теперь аккомпанировала танцу наших губ, и мы были слишком увлечены друг другом, чтобы заметить что-либо ещё.              Наконец, когда мы оторвались от поцелуя, наши глаза встретились снова, отражая в себе запредельную нежность и любовь, и я улыбнулся, слегка прикасаясь к его щеке.       – Я никогда не мог представить, что поцелуй может быть настолько магическим, - прошептал я ему на ухо, ощущая его тепло и слыша его дыхание. Он улыбнулся в ответ и коснулся губами моего уха, словно подтверждая, что и для него этот момент был особенным.       – А целоваться с тобой также комфортно, как и танцевать.       – Думаю, это стоит того, чтобы вычеркнуть меня из топа твоей ненависти… - беззастенчиво улыбаясь, сказал я.       В ответ он сжал мою руку, не сдерживая своей радости. В его глазах светились искры, а улыбка была полна нежности и немого согласия с моими словами.       – Чимин, ты знаешь, что это больше, чем просто поцелуй, – прошептал я, стараясь передать в каждом слово всю свою любовь и преданность. – Я теперь не могу представить свою жизнь без того, что ты мне сегодня разрешил.       – Так и не представляй.       Он прижал меня к себе ещё сильнее, словно боясь потерять, и я услышал, как его сердце бьется, как бабочка, запертая в грудной клетке. Мы стояли там, обнимая друг друга, и наши губы снова слились в поцелуе, наполняя нас каким-то детским искрящимся счастьем. Происходящее стало не просто мгновением, и не было смысла скрывать, как я хотел, чтобы оно переросло в вечность.       Пространство вокруг качалось в безмятежности также, как и Чимин в моих руках. Мне даже показалось, что он забыл о завтрашнем концерте. Что ж, к лучшему. Не хотелось бы мне, чтобы он снова впал в панику, оставив меня в той высшей степени беспомощности, когда я видел его таким. Но даже если сейчас Чимин совершит следующий прыжок в высоту, не думая о последствиях, я буду рядом, чтобы поймать его и остановить. Это стало привычкой. И одному Богу известно, сколько раз эта привычка ещё даст о себе знать.