Золотые шрамы

Иногда у Дазая бывают плохие дни. Чуя знает об этом, как знает и о том, что их невозможно предсказать. Плохие дни не зависят от погоды, рабочей нагрузки или брошенных кем-то «неправильных» слов. Плохие дни не связаны с ранениями, не связаны с неудачами и уж тем более не уступают дорогу и не отходят в тень в дни побед. Плохие дни, как бродячие чёрные кошки, приходят когда хотят, всегда спонтанно и неожиданно, и, обнаруживая чужую обувь в генкане и бежевый плащ на вешалке, Чуя находит успокоение хотя бы в том, что с уверенностью может сказать - когда у Дазая плохие дни, он приходит к нему. Если не может прийти, то пишет, а ещё чаще - звонит. Чтобы молчать в трубку. Чтобы делить дыхание на двоих. Чтобы просто чувствовать, что Чуя рядом. - Насколько всё плохо? - спрашивает он, разуваясь; не громко и не тихо, просто зная, что его услышат. Дазай не отвечает, и это тоже ответ. Ещё один ответ - даже, скорее, подтверждение - Чуя получает, когда заходит в гостиную, где никого нет. Вздохнув, он направляется к спальне и останавливается на пороге - так и думал. Дазай в его постели - в гроб краше кладут. - Эй, - негромко зовёт он; подходит ближе; опускает ладонь на прохладную щёку. - Ты здесь? - Чуя, - на автомате реагирует на его голос Дазай, а после пустой взгляд немного проясняется, и поверх руки Чуи опускается чужая, дрожащая. - Мне плохо. Проблема в том, что Дазаю всегда плохо, и едва ли кто-то понимает, хотя бы отдалённо, насколько. Но Чуя может понять. Он, что когда-то понятия не имел, человек ли или искусственное тело, или оболочка, созданная Арахабаки для самого себя, может понять, что чувствует Дазай в моменты, когда ненасытная «Исповедь», как пустой желудок, начинает переваривать саму себя, а заодно и своего носителя; когда пустота его способности и в самом деле становится всепожирающей. - Я приму душ и вернусь, - обещает Чуя, поглаживая заострившуюся больше обычного скулу и делая мысленную пометку проследить за тем, чтобы Дазай поел, хотя бы что-то лёгкое. - Ты разденешься, задёрнешь шторы и будешь ждать меня, хорошо? - Я всегда жду тебя, - слабо улыбается Дазай, и Чуя ненавидит тот факт, что искренен Дазай чаще всего тогда, когда разбит почти вдребезги; эта искренность не сладка, она ненавистна - на вкус как кровь и боль. Он может только кивнуть в ответ и уходит в ванную, закрывая за собой дверь; несмотря на обстоятельства и необходимость поторопиться, принимает долгий душ, потому что не день даже, вся последняя неделя была кромешным адом на земле. Бумаги, бумаги, бумаги - чёртовы ненавистные бумаги. Почему нельзя просто собрать их в огромную кучу и сжечь? Чуя и в самом деле подумывает завести секретаря. Может быть, кого-то такого же расторопного и услужливого, как Хигучи, только немого - и так голова постоянно раскалывается. Закончив с душем, Чуя выбирается на мягкий коврик, впитывающий стекающую по его телу воду, подходит к зеркалу и ещё дольше расчёсывает и сушит волосы, сначала полотенцем, а после феном. Дазаю нравятся его волосы, когда они такие, пушатся, как чёртово облако, окрашенное в цвета не то заката, не то восхода. Чуя же это их свойство всегда ненавидел, потому и начал отращивать длину, чтобы придавливала весом. Но дома, где никто не видит, и для удовольствия Дазая он может потерпеть. - У тебя был плохой день, а тут я... Это первое, что говорит Дазай, когда он выходит из ванной в облаке ароматного воздуха, собравшего в себе запах можжевельника и хвои. Чуя даже без интонаций в чужом безликом голосе понимает, как расставлены акценты, и фыркает, подходя к постели, чтобы вновь заглянуть в лицо Дазая и наткнуться на восковую маску вместо какого-либо естественного выражения человеческого лица. - Верно. У меня был плохой день, дерьмовый день и вся неделя, Дазай. А тут ты. Дазай медленно смаргивает, и пусть его губы не кривятся в улыбке, она мелькает вспышкой затаённой признательности в его мутных, матовых глазах. Чуя любит это само по себе - он так не умеет. Чуя это ненавидит в конкретных ситуациях, как и в данной, потому что Дазаю не нужно испытывать благодарность за подобные слова. Потому что это банальная правда, старая, как мир. Потому что так было всегда: сколько бы дерьма ни выливала жизнь на голову Чуи, он никогда не опускал рук и особенно после того, как в его жизни появился Дазай. Чуя не может, не хочет вспоминать, каково ему жилось без этой извечно бинтованной занозы в его боку. - Позаботься обо мне, Чуя, - просит Дазай на грани с шелестом ветра, закрывая глаза. - Я позабочусь о тебе, Дазай, - обещает Чуя, зарываясь пальцами в его кудри, отводя пряди со лба. И он делает это, как делал сотни раз до этого. Сначала проверяет задёрнутые шторы, чтобы не пропускали лишний свет. Они двухслойные: первый слой - плотный, тяжёлый, второй - лёгкий, прозрачный, и оба красного цвета, наполняют комнату эфемерным алым свечением. Затем виски для Дазая, его любимый дым, мёд и вереск. Сейчас он не в состоянии пить, не в настроении для этого, даже вкуса не почувствует, но к тому моменту, как Чуя закончит, желание почувствовать терпкую пряность на языке, тяжёлую и одновременно лёгкую, обязательно появится; всегда появляется. И последнее и самое важное - золотая краска, которая стоит целое состояние из-за своего натурального состава. Чуя достаёт баночку из прикроватной тумбы вместе с тонкой кистью и оставляет на столешнице, достаёт из верхнего ящичка смазку и презервативы, а после забирается на кровать и склоняется над лицом Дазая. Тот не открывает глаз, но его дыхание выравнивается от близости Чуи. Сейчас он как никогда похож на Белоснежку - красивый и бесчувственный в своём состоянии. Снежная кожа, губы бледные, кожа прохладная. Тени под глазами от недосыпа, веер пушистых ресниц, вьющаяся чёлка, которую Чуя снова начинает перебирать пальцами. Дазай похож на куклу в человеческий рост, невероятно красивую и такую же невероятно пустую. Чуя хочет до дрожи в пальцах, до кома в горле, до цветных бликов перед глазами наполнить её жизнью; вернуть Дазая себе. Чуя приступает к своему ритуалу неторопливо, делая всё постепенно. Сначала он снимает с тела Дазая все бинты и стаскивает с него оставленное нижнее бельё, а после седлает его бёдра и развязывает пояс алого шёлкового халата. Один его конец он обвязывает вокруг запястья безвольной руки Дазая, а второй с помощью зубов затягивает вокруг своего, после чего берёт баночку с краской, кисть и начинает творить. Это не что-то особенное на самом деле. Банальность, которую он увидел в рекламе какого-то нового эротического фильма, снятого по какой-то там книге про мастера кинцуги, гейшу и чёрт знает кого ещё. Банально и пошло в целом, но после, когда в один из плохих дней Дазай явился к нему с разодранными шрамами на запястьях, Чуя почему-то в первую очередь вспомнил о золоте, что способно склеить «раны», оставляя украшающие уродство несовершенства узоры. Чуя никогда не считал шрамы Дазая уродством, лишь отражением его непростой жизни и внутренней силы, борьбы, но в тот момент, когда он обрабатывал их, у него зудели кончики пальцев - так хотелось взять кисть, золотую краску и... - Глупо, - сказал Дазай, когда услышал его предложение. - Чуе так нравится сорить деньгами? Чуе действительно нравится сорить деньгами, но это было не о том. Он просто хотел попробовать показать Дазаю, каким видит его на самом деле, и поэтому заказал через Коё всё необходимое. Просто, конечно же, не было. Когда Дазай впервые увидел свои позолоченные шрамы в зеркале - особенно тот, что остался на его груди от косы старого Босса - он разбил его, с неожиданной силой швырнув в зеркальную гладь молниеносно схваченный стакан для виски. Пропал после на месяцы, лишь присылая сообщения и звоня, когда становилось невмоготу, а после пришёл снова. На этот раз бить зеркала не стал, но и смотреть на себя - тоже. И в следующий раз. И в следующий. И в следующий. А потом привык. А потом будто стало любопытно. А потом - Чуя уверен - даже начало нравиться. Иначе как объяснить, что Дазай больше не бьёт зеркала? Как объяснить, что постепенно он начал смотреть на себя? Как объяснить, что иногда он сам первым достаёт краску и протягивает её Чуе? Вот и сейчас под кистью его тело, будто из белого мрамора, расслабляется. Его кожа сухая и грубая из-за бинтов и шрамов, но так даже лучше. Будто тончайшая рисовая бумага, она впитывает золото с кисти, и шрамы начинают сиять - от самых маленьких до самых широких, грубых, глубоких. Чуе каждый раз чертовски жаль, что он не может подобно коже раскрасить золотом нутро Дазая, наполнить им его истекающее кровью сердце, чтобы склеились все разодранные края, чтобы больше не болело. - Чуя... - едва слышно выдыхает Дазай. Будь у Чуи звериные уши, дёрнулись бы на звук, встали торчком. Но он только медленно выпрямляется, ощущая, как затекла поясница, и окидывает взглядом грудную клетку Дазая: шрам, оставленный косой предыдущего Босса, сияет в алом сумраке спальни золотым багрецом. Он специально выбрал тонкую кисть. Шрамов, которые нужно покрыть золотом, чертовски много из-за работы Дазая в мафии, из-за работы в ВДА, из-за взрывов, из-за его собственных демонов, и с тонкой кистью на закраску каждого уходит очень много времени. Это Чуе и нужно. Ему нравится создавать своими руками золотые узоры на холсте кожи Дазая и нравится осознавать, что с каждым прикосновением к своей коже, с каждым осевшим на ней тёплым выдохом, с каждым случайным прикосновением распущенных рыжих волос Дазай расслабляется всё больше, подбирается к реальности всё ближе, цепляясь за пущенную ему на спасение на дно бездны тонкую золотую нить. - Чего ты хочешь? - спрашивает он, опираясь рукой рядом с плечом Дазая, нависая над ним. - Тебя, - шепчет Дазай, открывая глаза. Он ещё не здесь. Глаза всё ещё мутные и пустые. Сердце бьётся ровно и почти неслышно. Лицо бледное. Он нисколько не взволнован ситуацией: не взволнован тем, что Чуя сидит на его бёдрах в распахнутом халате, домашний, растрёпанный и готовый на всё ради него; не взволнован тем, что он непроизвольно ёрзает иногда на его паху - член всё ещё мягкий, даже чисто физиологической реакции на раздражитель нет. Нет и реакции на скользящую по телу кисть. Когда Дазай достаточно в себе, он раздражается и смущается из-за того, с какой нежностью Чуя вырисовывает поверх его шрамов золотую карту несуществующих созвездий, которые после покрывает почти благоговейными поцелуями. Но сейчас ничего нет. Лишь пустое сознание разумного существа; от слова «существовать», но не от слова «жить». - Хорошо, - кивает Чуя и наклоняется, оставляя поцелуй на чужой переносице. - Сегодня мы пойдём от обратного. Дазай никак не реагирует, вновь закрывая глаза. Чуя же возвращается к своей кисти и золотой краске, но на этот раз активирует «Смутную печаль». На самом деле, «от обратного» ему не то чтобы нравится. Не тогда, когда ему завтра на работу, и он будет чувствовать себя так, будто всю ночь провёл на зачистке, но ради Дазая он готов вытерпеть куда большее. Собственное опустошение ничто по сравнению с отходняком от «Порчи», ничто по сравнению с опасениями за жизнь и рассудок Дазая, поэтому Чуе наплевать, что он переливает «воду» из ведра в сито. Он знает - они оба знают - что даже огонь «Порчи» не может заполнить пустоту «Исповеди», но Чуя всегда будет пытаться, и он ненавидит, что рад тому, что только он один способен подарить Дазаю внутреннее тепло и хотя бы эфемерную наполненность, что именно к нему он приходит, всегда приходил и всегда будет. Никакие слова Дазая о том, что он невероятно счастлив, когда Чуя хоть в чём-то ведёт себя эгоистично, доказывая, что не святой, никогда не успокоят его совесть. - Чуя... - снова тихо, но уже более осознанно. Чуя поднимает взгляд и улыбается, когда видит, что Дазай смотрит на него, поглаживая пальцами полоску шёлкового пояса, что связывает их будто нить судьбы. Почти полчаса использования «Смутной печали», которую пожирала «Исповедь», высасывая прямиком из тела Чуи, не прошли даром. В глазах Дазая появился слабый блеск, в голосе - сила, в тоне - осмысленность. Он протягивает руку, и Чуя встречает её на полпути, переплетая их пальцы в крепкий замок. Живот и рёбра Дазая все в золотых росчерках, которые переливаются в тусклом свете светильника на комоде и алых отсветах штор, за которым по периметру окна расположены лампы подсветки. По стенам пляшут тени, будто всё в огне и дыму. На губах Дазая появляется слабая улыбка. - Хочу тебя, - повторяет он, за руку притягивая Чую к себе. - Немного виски? - предлагает Чуя и после согласного выдоха в свои губы между поверхностными поцелуями уточняет: - Как ты хочешь? На лице Дазая отражается блуждающее выражение. Как будто он разбирает слова Чуи на буквы вместо того, чтобы обратить внимание на их смысл, а после начинает комбинировать их между собой, пытаясь получить что-то новое. Это состояние отражается в его поплывшем взгляде, в растворившейся в его улыбке рассеянности, в начавшем поглаживать запястье Чуи пониже узла из края пояса большом пальце, и Чуя кивает сам себе, когда отстраняется, чтобы налить виски и протянуть Дазаю стакан. Тот выпивает залпом, и Чуя может представить, почувствовать, как безвкусный из-за состояния Дазая огненный шар прокатывается по его пищеводу, чтобы осесть тяжёлым искусственным жаром в желудке. Вопрос о том, как Дазай хочет, отпадает сам собой. Как угодно. И много. Больше всего. Хорошо, что Чуя изначально предположил такую возможность, научившись отличать палитру состояния Дазая, содержащую в себе такие пункты как «дерьмово», «очень дерьмово», «дерьмово размером с космос» и так далее. Он успел подготовиться в ванной, предполагая, что Дазай захочет и отдать, и взять, и окунуться. Поэтому алые шторы, которые раньше были бирюзовыми. Поэтому алый шёлковый халат, что когда-то был насыщенного сапфирового цвета. Поэтому красное покрывало вместо старого бежевого. Поэтому, когда Дазаю немного лучше, не виски, а красное вино. Иногда красные камелии. Иногда красные розы. Иногда алый ликорис. Потому что Дазаю это нужно - мир, рождённый внутри «Смутной печали», алой, как кровь и закаты, и рассветы, и боль Дазая, что сочится из его порезов на запястьях и бёдрах, когда пустота «Исповеди» так сильно заполняет его изнутри, что Дазай не чувствует себя даже оболочкой; когда он становится ничем. Мир, который Чуя создаёт для него. Мир, которым Чуя наполняет его. Мир, в котором Дазай может освободиться от савана «Исповеди» и хоть раз глубоко вдохнуть. Должен ли секс быть таким? Должна ли быть в сексе такая самоотдача? Должен ли секс быть не порывом страсти или желания, а искренним актом заботы? Чуя не знает. Если задуматься, он ничего не знает о романтике как таковой, о «нормальных» отношениях, о свиданиях и подарках, и годовщинах. Он едва ли знает о сексе для удовольствия. О сексе лёгком, бессмысленном, спонтанном. О сексе, в процессе которого не боишься сделать что-то не так не столько телом, сколько смыслом, вложенным в каждое прикосновение. Конечно, в целом это приятно и будоражит, и Чуе нравится время от времени заниматься сексом, но само это слово ассоциируется у него с Дазаем и только с ним. Он никогда не думал ни о ком другом. Он никогда не хотел никого другого. Он даже не уверен, что хочет как такового Дазая лишь из банальной похоти или животных желаний тела. Нет, секс для него - ещё один инструмент, с помощью которого он может покопаться в Дазае, заглянуть в его нутро и попытаться починить то, что сломано. Секс для него - ещё один способ показать Дазаю, как тот важен и ценен, и как Чуе нравится быть рядом с ним, заботиться о нём и... Просто любить его. - Хорошо? - спрашивает он, опираясь ладонями по обе стороны от плеч Дазая. - С тобой не может быть плохо, - шепчет пересохшими губами Дазай. Его ладони теперь совсем тёплые, медленно скользят по бёдрам Чуи и ляжкам, до колен и в обратную сторону. Большие пальцы обводят и поглаживают тазовые кости. Остальные пальцы рисуют узоры на лобке, играясь с мелкими рыжими завитками, и оглаживают живот, очерчивают проступающие линии пресса, когда Чуя плавно покачивает бёдрами, то полностью выпуская член Дазая из своего тела, чтобы после рывком опустить вниз, выбивая из обоих грудные низкие стоны, то просто ёрзая на нём, притираясь ягодицами к паху и наслаждаясь тем, как Дазай мелко судорожно дышит, как впивается пальцами в его бока, как нетерпеливо толкается в него сам, хотя дальше - некуда. «Красивый», - думает Чуя, глядя на него, считывая каждый жест, взгляд, вдох. Да, Дазай красив сейчас. Особенно его красота заметная на контрасте с тем состоянием Белоснежки, в котором он находился, лёжа на его постели в верхней одежде, с белым лицом и губами, дыханием таким незаметным, что будто и в самом деле отравленная яблоком сказочная принцесса. Сейчас всё иначе. Сейчас у Дазая лицо, шея и плечи розовые, на груди кривые алые пятна. Его тело разогрелось, излучает тепло. Испарина на висках, кудри стали сырыми у корней волос, и во взгляде появился жадно-голодный блеск, живой блеск, который направлен на Чую и только на него. И он больше не лежит неподвижно, давно ёрзает, извивается, постоянно касается и подаётся бёдрами навстречу; хочет. Хочет Чую, хочет больше его жара, его прикосновений, его горячей, как пряное разогретое вино, способности, которая продолжает впитываться в его тело, стекать живительными потёками по стенам бездны, которую создала внутри него проклятая «Исповедь» в момент появления на свет, чтобы после отравлять каждую секунду его существования. Дазай жадный и не скрывает этого, показывает всем собой, и у Чуи от этого голова кругом. Он давно привык, что Дазай носит маски, но как же приятно видеть его настоящего, даже если обстоятельства к этому приводят самые дерьмовые. Это доказывает, что Дазай жив, что он есть, что он всё ещё борется, хотя давно мог сдаться и резануть лезвием по венам чуть глубже. Чуя никогда бы не осудил. Даже если бы весь проклятый мир осудил, он - нет. Но Дазай продолжает бороться, даже если бесконечно устал от этой борьбы. Он приходит к нему, безмолвно умоляя оттащить от грани, хотя годы мечтает прыгнуть за неё, покончить со всем, и Чуя просто... Он просто... - Я так благодарен тебе, - шепчет он лихорадочно и наклоняется, укрывая Дазая своим телом, громко стонет в его губы, когда Дазай обхватывает его бёдра ладонями, сгибает ноги в коленях для опоры и начинает толкаться в него быстрее и грубее. - Так благодарен за то, что ты есть, за то, что приходишь ко мне... Дазай... Дазай! Хриплый крик вырывает сам собой, когда Дазай бьёт по простате, когда впивается ногтями в ягодицы, когда кусает за губу, за линию челюсти, за шею, грубо всасывая кожу там, где засос будет смотреть продетым сквозь чокер прозрачным рубином. Чуя заранее ненавидит тупые перешёптывания со всех сторон и многозначительные взгляды Коё, цепкие взгляды Мори, но одновременно хочет, чтобы Дазай укусил сильнее, прокусил кожу до крови. Это ненормально, на грани с чем-то больным, но, может, это поможет ещё лучше? Может кровь Чуи, в которой и «Смутная печаль», и отзвуки «Порчи» наверняка рождают коктейль, что на вкус как ядерный взрыв и рождение сверхновой, утопит вечно голодную прозрачно-голубую тварь внутри Дазая и позволит ему прожить, по-настоящему прожить, хотя бы неделю вместо всего лишь двух-трёх жалких дней? - Глупый Чуя, - шепчет Дазай в его кожу, вылизывает кадык и прикусывает его; негромко хрипло смеётся, от чего у Чуи мурашки разбегаются по коже, и член протекает на чужой расчерченный золотом живот. - Это я благодарен тебе... За то, что терпишь меня. За то, что всегда открываешь дверь. За то, что... - Я люблю тебя, - обрывает Чуя и вжимается лбом в его висок, стонет низко, грудно в самое ухо, когда Дазай толкается так резко, что шлепок кожи о кожу звенит по всей комнате. - Ты же знаешь, верно? Я люблю тебя, Дазай. Я всегда здесь. И я всегда там, где я нужен тебе. Я всегда рядом. - Я подарю тебе цветы, - улыбается Дазай, и его улыбка отпечатывает поверх сердца Чуи, когда Дазай заставляет его выпрямиться и прижимается там губами.- Стеклянные. Белые каллы и синие ирисы. Тебе понравятся. Чуя на мгновение замирает, а после жмурится до боли в веках. Глаза жжёт, и он отказывается признавать, что это подкравшиеся слёзы, потому что это так глупо. Он же не девчонка, чтобы реветь от поэтических признаний, и даже не сопливый романтичный мальчишка, чтобы делать то же самое. Но дело в том, что когда-то очень давно, когда им было по семнадцать, и они впервые напились после крупной сотой победы «Двойного Чёрного», Чуя не смог себя контролировать и признался. Заикаясь и раздражённо дёргая себя за волосы, он заявил Дазаю, что тот бесячий мудак и ужасно раздражает - так, что все кости хочется переломать, и Чуя совершенно не понимает, почему в противовес этому так волнуется о нём, переживает, хочет чаще находиться рядом, а ещё постоянно думает о том, какие на ощупь губы Дазая. Дазай тогда звонко расхохотался и назвал Чую тупицей; а после обхватил его лицо ладонями и заявил, что это влюблённость или даже любовь, чтобы после этого без всяких предупреждений поцеловать. А потом сказать: - Я не знаю, что такое любовь. Я никогда не любил и не думаю, что вообще способен на это чувство. А потом добавить: - Но если бы я полюбил Чую, то дарил бы ему белые каллы и синие ирисы. Потому что они подходят тебе. Он ушёл тогда, захлопнул дверь за своей спиной. Чуя же ещё долго пытался понять, что произошло, но он всегда был слаб к любому виду алкоголя, даже низкоградусному. Он уснул, а утром были лишь головная боль и стыд за своё признание. Но Дазай ни словом, ни взглядом не напомнил о том, что произошло, и Чуя тоже решил отмахнуться и забыть. И даже после, когда, уже работая в ВДА, Дазай оказался на его пороге с бутылкой вина, когда состоялся разговор «по душам», когда между ними закрутилось вот это вот всё, спонтанное и стихийное, изначально на пьяные пустые головы, Чуя не позволял себе обманываться. Он помнил слова Дазая и знал, что тот не любит и, возможно, не полюбит никогда. И принимал это, потому что взаимная любовь была для него не так важна, как нормальное состояние Дазая и их крепкая прочная связь. А теперь Дазай вдруг сказал всё это, сказал в ответ на признание, которое слышал тысячу раз, в ответ на правду, которую Чуя никогда не скрывал от него и не собирался скрывать, которой никогда не давил, но которой раз за разом подчёркивал, что Дазай может прийти к нему в любое время дня и ночи, и Чуя чувствует себя так, будто у него за спиной выросли крылья. Со временем ответное признание и в самом деле потеряло для него всякий смысл, оно стало ничем в сравнении с безграничным доверием Дазая - величайшей драгоценностью, которую Чуя когда-либо мог получить. Но Чуя и представить не мог, как, оказывается, эти заветные слова сладки на вкус. Как сладко на вкус это завуалированное признание. - Стеклянные? - спрашивает он, отказываясь признавать, что задыхается из-за душащих его эмоций. - Почему стеклянные? Что, на зарплату ВДА разгуляться на свежие цветы каждую неделю не вариант? - Зачем мне большая зарплата, если я встречаюсь с Чуей? - бессовестно хлопает ресницами Дазай, почти кокетливо склоняя голову к плечу. - Разве Чуя не купит мне всё, что я попрошу? - Вау, чертовски меркантильно, - посмеивается Чуя. И тут же стонет, задыхаясь уже по-настоящему, когда Дазай вновь начинает работать бёдрами, толкаясь в него так, что Чуя теряет равновесие на разъезжающихся от жаркого удовольствия между ними ногах и елозит по его груди своей, притираясь щекой к плечу и часто-часто отрывисто дыша на блестящую из-за испарины и размазавшейся золотой краски кожу. - Просто Чуя очень хорош в заботе о хрупких вещах, - признаётся Дазай ему в самое ухо. Его сердце стучит так быстро и сильно, будто хочет выскочить из грудной клетки и пробраться в грудную клетку Чуи. Просунув ладони под спину Дазая, крепко прижав его к себе, Чуя неловко приподнимается на локтях и втягивает его в поцелуй. Он не закрывает глаз, Дазай не закрывает тоже, и Чуя тонет в тепле и искренности, что плещутся в коньячно-карей радужке, полной золотистых и медовых отблесков; полной эмоций и самой жизни, растерявшей матовую плёнку оцепенения, онемения и телом, и разумом. Взмокший, растрёпанный, раскрасневшийся Дазай, прижимающий его к себе, глухо стонущий от удовольствия, пусть и временно, но сытый из-за его способности выглядит как никогда живым, и Чуя плавится в тот момент, когда Дазай впивается ногтями в его поясницу и кончает. Его мозг, его сердце, его кости, всё его существо - всё плавится от той нежности и привязанности, которые он испытывает к Дазаю. От счастья, вызванного тем, что в эти минуты, пусть и совсем ненадолго, но Дазай тоже счастлив. - Я буду брать тебя до самого утра, - обещает он, и это обещание оседает выдохом на чужих припухших губах, то и дело прихватывающих его нижнюю; стонет низко, притираясь носом к острой скуле, когда Дазай обхватывает пальцами его член и доводит до кульминации, вспыхнувшей перед глазами белым током. - Слышишь, Дазай? Я буду брать тебя. Долго и медленно. Растяну, заполню пальцами, измучаю лаской, а после буду трахать с оттягом, до самого утра. Ты будешь умолять под конец. Ты будешь плакать. - Вау, - посмеивается Дазай ему на ухо и начинает покрывать мелкими поцелуями всё его лицо. - Очень амбициозно, Чуя. Но я с радостью поучаствую. Чую хватает только на то, чтобы усмехнуться. Он и не думает скатываться с Дазая - им обоим нравится лежать вот так после секса, даже если они липкие, и чертовски душно. Это неважно. Всё неважно, пока Чуя может поглаживать Дазая по плечу и изредка целовать его кожу, пока сам Дазай негромко мурлычет что-то себе под нос, поглаживая его вдоль линии позвоночника и поцеживая новую порцию на виски, на этот раз чувствуя любимый вкус. И пусть это лишь очередное затишье перед очередной бурей, и скоро Дазая отпустит, пусть алые шторы, покрывало и халат вряд ли когда-нибудь вновь станут бирюзовыми, бежевым и сапфировым, это неважно. Всё неважно, пока у Чуи есть доверие Дазая, пока Дазай приходит к нему. - Я люблю тебя, - бездумно повторяет он, блуждая взглядом по залитым алым светом стенам. - Белые каллы и синие ирисы, - отвечает Дазай, вжимаясь губами в его макушку. Его пальцы играются с длинными рыжими прядями, накручивая шёлк волос кольцами. Чуя прикрывает глаза и устало улыбается. Но это приятная усталость. Под ним бьётся живое сердце Дазая. От этого рождается лёгкость в собственной груди.

|End|