Свинцово-серое, молочно-белое

Когда-то Ракета сказал ей: "С ребёнком говорить – это как говорить со взрослым, но у вас обоих барахлят переводчики. И немного мозги, но у тебя в меньшей степени, так что тебе и задавать курс." Сейчас Небула смотрит на толпу детей, у которых действительно нет переводчика, и чувствует, что мозги у неё не то что барахлят – вот-вот выкинут сигнал перегрузки и откажут с концами. А Ракета... Нет, нет, ни единой мысли о Ракете, чтоб не сломаться с хрустом прямо здесь, на жёстком полу трюма: в сотый раз за сутки нанести поверх сиропно-вязкую мазь заверений "с ним ещё не покончено, с ним, может быть, ещё не покончено" и более не касаться, вернувшись к делам насущным. С Морган было проще: Морган говорила и решала сама, а Небула легко следовала за ней, ограждая попутно от любых физических раздражителей. С Грутом было проще: он уже не был ребёнком и разрешил ей понимать его с потрясающей быстротой, и с той же быстротой они оказались совсем на равных. Эти дети гадлят на каком-то невероятном птичье-зверином языке, тянут их и тормошат, найдя в них нежданное развлечение, а у неё совсем нет сил подстраиваться под их непостижимое сознание. Рассыпавшиеся по серости трюма фигурки в серых рубищах, посеревшие от недавнего кислородного голодания лица бестолковых соратников, серость плесенью забивается во все порты и сочленения, в серости Небула тонет, тщетно ловя воздух. Серость корабля Высшего Эволюционера – серость склепа. Ей нужна помощь, им всем нужна помощь, она не по-мощь и не мощь, эта бессильная потерянность просто крошит её на части. Небула не знает, как сама до сих пор жива, когда за пределами этого склепа бушует ад, а самое дорогое ускользает из хватки протеза, отказывающегося функционировать без создателя. Но знает другое, знает с первой секунды. Этих детей надо спасти, понимает она их или нет. Потом передатчик воскресает и воскрешает почти мёртвую её сердцевину, роняя в темноту слова хрипло, болезненно-слабо, но так реально, так знакомо. И мир Небулы, тяжёлая свинцовая серость, вспыхивает и истаивает в плотный туман – остаются толчки крови в ушах в такт словам, остаётся расплескавшееся по губам на выдохе имя, остаётся слишком огромное, неподъёмное-невыносимое счастье – потому что живой, живой, зараза мохнатая, родная, выкарабкался – и всё резко становится неважно, даже то, как едва не подкашиваются ноги, как ядовито режутся глазные импланты, вопреки желанию конструкторов слезоточа. Даже то, как через несколько секунд каждая клетка тела взрывается чёрно-фиолетовой болью, и чужие руки – холодные и холёные, как руки всех тиранов, руки, мучившие её друга столько лет – срывают с лацкана передатчик, а саму её толкают в бесцветное беззвучие. ...Важно становится уже после, когда всё плохое заканчивается, а хорошее наступает едва-едва, осторожное, пугливое, готовое каждый миг сорваться с места и бросить их наедине с проблемами. Но оно, хорошее, хотя бы делает к ним несколько мелких шажков, таких же скорых, как шажки зверо-птице-детей. Ракета заходит к ней аккурат в момент, когда она, стирая о клавиатуру первый слой стали на пальцах протеза, отчётливо осознаёт, что с Забвения Стражи ещё минимум год никуда не улетят. Она лично нужна в двадцати местах сразу, пока голова мёртвого бога остаётся помесью лазарета, мастерской, детского сада и зоопарка, и вот-вот снова сорвётся с места, как только дооформит заказ провизии с ближайшей – по их новым координатам – планеты, и ей нужно удержать в голове слишком много задач, а ещё больше выполнить. Как и каждому из них, как и Ракете, но после всего чёрта с два она позволит ему в ближайшее время взваливать на себя груз, превышающий вес его планшета. Постойте, а сейчас он что держит? – Я оставлю у тебя? – спрашивает он, ногой захлапывая дверь – руки заняты здоровенной открытой коробкой. В коробке активно копошится что-то, силясь выбраться, мелькают полосатые то ли щупальца, то ли хвосты. – В этом дурдоме тихого уголка не найти, а мой отсек Адамом разворотило к фларкам. Небула вылетает из кресла, бросив терминал, чтобы во все глаза уставиться на содержимое коробки, то, что рассыпано мохнатым ворохом поверх детского одеяла и елозит в нём. Это они. Конечно, это они. Мокроносые, влажноглазые, шерсть – каменная крошка с ржавью, и на крохотных, меньше её кулака мордочках – знакомые чёрные маски. Писклявые, тепло дышащие, живые. Такие же... и не такие. – А отсек Мантис? – Не то чтобы Небула возражала, но в комнате жукоглазки должно быть меньше колющих, режущих и бьющих электричеством предметов. Предполагается ведь, что, хоть детёнышам и не стоит покидать коробку без присмотра, в теории они могут-таки умудриться это сделать. – А она уже забрала того монохромного пернатого. Как бишь?.. забыл, что за птичка, – без дальнейших вопросов Ракета плюхается на её кровать и приземляет коробку рядом. – Да не боись, я самое большее через полчаса вернусь. Впрочем, чтобы вернуться, он должен сперва уйти, и с этим возникает заминка: он даже коробку из рук не выпускает. Смотрит на её пискливое, пахнущее влажной шерстью и соломой наполнение, как будто ничего важнее не существует на свете – хотя... сейчас так оно и есть. А ну тебя со своим "не боись", в сердцах думает Небула, пытаясь хоть раз без дрожащего фокуса зрачков рассмотреть охапку мини-Ракет. Дрожь не прекращается. От того ли, что не заговорят; от того ли, что ни на одном нет ни шрамов, ни седых шерстинок; от того ли, что никого настолько хрупкого и знакомого она не держала в руках и не видела в руках Ракеты, и невозможно представить, но невозможно не понять, что точно таким же хрупким-мокроносым был когда-то и её непокорный, несломимый, неубиваемый друг. Пока с ним не сделали то, что сделали – то, что Стражи увидели на старой записи с чипа. От того ли, что её до сих пор чуть не скручивает запоздалой болью каждый раз, когда она глядит на него и понимает, что сейчас ни его, ни его мохнатых дублей могло здесь не быть. – Чёрт, чем же их кормить... – тянет он, скребёт в затылке, и это как-то отвлекает и приземляет, возвращая из панического "что-чуть-не-случилось" в сосредоточенное "что-случается-сейчас". Дела насущные. Небула помнит. – Молоком? – предполагает она, живо выметнув из памяти сотню справок о детских особях всех видов, разумных и не очень. Только не Procyon lotor, а по Ракете судить совершенно невозможно: этот на её глазах на спор переваривал неперевариваемое. – Ну, эт' понятно. Я уже заказал с Маллинской молочной фермы. Всю партию, – ухмыляется тот. – Через два часа обещались доставить. Опередил меня, заказал за свои? – удивляется Небула, и тут же приходит на ум важное: – А ты сообщил им старые координаты Забвения или новые? Ракета зависает. Собственно, ответ уже и не нужен – прекрасно читается по вытянувшейся морде. – Я черепушку сейчас обратно перегонять не буду, – отрезает он и порывается-таки встать, оттолкнувшись руками. – Р-разберёмся... У пушистых дублей явно другие планы. Один, перевалившись через бортик, коготками цепляется за его предплечье, по его бурой спинке каким-то образом наверх забирается второй, третий, и их практически старшему родичу приходится опуститься обратно, чтоб не смахнуть перевалившуюся на его руки, уютно устроившуюся, сопящую гроздь. Даже забавно – среброголовые детишки виснут на Драксе примерно так же. Не то чтобы он, как и Ракета сейчас, возражал. – Кстати... напомни потом, я тебе двести юнитов должен. Небула поднимает брови: – За что такая щедрость? Ракета встречает её взгляд, и букет енотов на его руках тоже зажигает пять пар лампочек-глаз. Удивительная синхронизация для тех, кто даже не говорит на одном языке, кого разделяют нерушимые, выстроенные огнём и кровью границы... но чей генетический код идентичен на столько процентов, что это почти страшно. Этих детей надо было спасти, понимал он их или нет. Он аккуратно помогает им стечь обратно в коробку и всё-таки спрыгивает на пол, едва скользнув кончиками пальцев по стенке. Уши его дёргаются знакомо напряжённо-нервно, и Небуле упорно мерещится, что молочно-белых шерстинок в мохнатых бровях стало больше. – Я же типа проспорил. Я, оказывается, всё-таки землянин. И енот. Вот так, приехали. "А разговоров-то было," хочет сказать Небула, "А я что говорила", хочет сказать Небула, "А разве на юниты вы не с Тони спорили?", хочет спросить Небула, но выбирает тишину, решив, что некоторые слова, произнесённые не в то время, не имеют смысла, и что енот, спустя тридцать лет признавший, что он енот, это всё-таки сильно. И молчит. Улыбается и, дождавшись ответной острой улыбки, наконец так же молча сгребает её владельца в объятья.