Innamorato

Сорренто встретило Джея безоблачным ясным небом, пропитанным морской солью воздухом и запахом прогретой солнцем гальки. После Неаполя, чересчур шумного и молодежного, где он вынужденно провел несколько дней, ведя бизнес-переговоры, этот маленький прибрежный городок казался Землей обетованной. Теперь он как никогда лучше понимал своего друга, который еще добрый десяток лет назад покинул вечно спешащий и беспокойный американский мегаполис, чтобы обосноваться здесь с женой и сыном. Они жили в чудесной вилле из белого кирпича, с живописным садом и бассейном, стилизованным под дикий пруд с кувшинками и водяными розами. Друг, улыбающийся во все свои тридцать два белых зуба ждал его у ворот и тут же вовлек в крепкие, по-итальянски душевные объятия. – Ну наконец-то! Думал, что ты и на этот раз найдешь отговорку, чтобы не приезжать, – его английский после стольких прожитых за границей лет звучал неуклюже. – Ты слишком заработался в своей Америке, Джей. Света белого не видишь. Джей отвечает ему смущенным пожиманием плеч, мол, ты же меня знаешь, я по-другому не могу, и они проходят во двор, укрытый от жаркого солнца пологом виноградной лозы и заставленный плетенными креслами. На одном из них сидела моложавая загорелая женщина и листала журнал. Завидев гостей, она просияла, встала со своего места и подошла к ним. – Ты же не забыл мою жену? La mia bella! – проворковал его друг, притягивая ее к себе в полуобъятии. – Разве ее можно забыть? – Джей обменивается с женщиной беглым соприкосновением щек и чмоком в воздух, согласно южным традициям. – Вы по-прежнему прекрасная пара. Вас уже не отличить от коренных итальянцев. – Уж вина мы точно пьем не меньше, – его приятель с гордостью приосанивается, а затем громко кричит: – Colombina! Занеси вещи гостя в дом! – после чего вновь обращается к Джею: – Мы выделили тебе гостевую спальню на верхнем этаже. Надеюсь, ты еще не слишком стар, чтобы подниматься по лестницам? Джей снисходительно усмехнулся. В его прилично (очень прилично) за тридцать он был в неплохой форме. – Мы, в Америке, не забываем про спорт. Служанка, пожилая, полноватая, но на удивление юркая и сметливая, схватилась за его чемодан и через мгновение скрылась в коридоре. – Располагайся, прими душ. Скоро будем ужинать, – сказал хозяин дома и принялся о чем-то говорить на итальянском со своей супругой. Внутри дом был столь же прекрасен, как и снаружи, с деревянными балками на потолке, кремовыми стенами и такого же цвета мебелью в лучших традициях средиземноморского стиля. Все дышало светом и свежестью, и Джей ощутил, что накопленное в Неаполе напряжение постепенно сходит на нет. Однако в этот самый момент блаженной расслабленности беспощадным богам вздумалось лишить его желанного спокойствия. В гостиной, на просторном диване, средь бежевых подушек мужчина увидел его. Он увлеченно читал книгу, теребя пальцами уголок страницы, а на его голове красовались наушники со смешными пластиковыми кошачьими ушами. На вторженца он не обратил ровным счетом никакого внимания. Он был красив той утонченной красотой, которой славились населяющие сады Олимпа нимфы или снующие в глубинах карибского моря русалки. Темные шелковистые волосы обрамляли его утонченное лицо, широкая футболка игриво обнажала острое плечо, непристойно короткие шорты открывали на всеобщее обозрение шелковую кожу бедер. Услада для изможденных городской суетой глаз, преступление для пытающейся удержаться от греха души. И Джей, будучи слаб и низок, как и любой человек, как и любой мужчина, смотрел на него, порабощенный уже одним только видом его худых щиколоток. Из благоговейного ступора его вывел друг, похлопавший его по спине. – Чонвонни здорово подрос с тех пор, как ты видел его в последний раз, – подметил он и пощелкал пальцами в воздухе, заставляя юношу отвлечься от своего занятия и снять наушники. – Чонвонни! Ты помнишь Джея? Он частенько наведывался к нам, когда мы жили в Сиэтле. Чонвон смерил гостя прищуренным взглядом диковинных кошачьих глаз, и его губы сложились в приветливой улыбке. – Привет, дядя Джей. – Здравствуй… – голос старшего прозвучал хрипло и неуверенно. – Можно просто Джей. Меньше всего ему хотелось, чтобы мальчишка подчеркивал их разницу в возрасте. – Хорошо, дядя Джей, – теперь Чонвон осознанно тянул уже ненавистное мужчине слово, будто специально поддразнивая. – Кончай проказничать, – пожурил его отец. – Если из-за тебя Джей уедет раньше наступления осени, о сентябрьской поездке в Америку можешь забыть. Кстати, как раз подтянешь с ним свой английский. – Va bene, va bene... – согласился юноша, по-ребячески насупившись, и когда отец, извинившись, вышел в сад, дабы ответить на телефонный звонок, показал язык ему вслед. – Ты тоже мог бы подучить меня итальянскому. А то я кроме «сiao» и «grazie» ничего не знаю, – попытался наладить с ним контакт Джей, прилагая неимоверные усилия, чтобы не пялиться на голые ноги. Чонвон вновь посмотрел на него, отчего воздух в груди сперло, а сердце нервно пропустило удар. – С радостью. По правде сказать, тут чертовски скучно. Взрослые хотя бы могут пить вино, а меня пичкают персиковым соком. Он уже у меня вот где, – он раздраженно указал рукой на горло. – Сходишь со мной на пляж? Тебе не помешало бы загореть. В Америке что, совсем не светит солнце? Мальчишке было и невдомек, что лишь увидев его, Джей уже был готов отправиться с ним хоть на край земли. – В Сиэтле с ним проблемы. Да и я постоянно работаю в офисе. – Тогда хорошо, что ты приехал. Benvenuto! – с этими словами Чонвон опять натянул на себя кошачьи наушники и вернулся к чтению, не оставляя мужчине выбора, кроме как ретироваться в подготовленную для него комнату. Стремясь сбросить наваждение, Джей принял контрастный душ и переоделся в чистую комфортную одежду. Немного придя в себя и обретя маломальский контроль над взбеленившимися чувствами, он решил, что поддаться внезапному искушению в виде Чонвона было бы чистой воды безумием. Во-первых, он был сыном его друга, который явно не оценит проявляемого им сомнительного интереса, во-вторых, он был невероятно, преступно молод, особенно по сравнению с самим Джеем. Ребенок, мальчишка, едва окончивший среднюю школу и еще не оставивший детских забав. Если ему и исследовать мир чувственных наслаждений, то точно не с мужчиной больше чем на двадцать лет старше его. Пусть Чонвон и красив, а его глаза сияют ярче звезд на чистом средиземноморском небе, Джей не обратит на него свой взор.

* * *

Но обещать – это одно, а выполнять данные в бреду благочестия обещания – совсем другое. Не когда Чонвон продолжает щеголять перед ним в бесстыдно коротких шортах, словно специально поджидая его, то распростершись на гостином диване, то на шезлонге у бассейна с извечной книжкой в руках, иногда избавляясь и от не в меру огромной футболки, оголяя плоский живот и розовые ареолы сосков. Сменив итальянское чтиво на английское, он повадился подбираться к Джею в самые неожиданные моменты и спрашивать значения незнакомых слов. В первый раз увидев название произведения, мужчина чуть не стонет от его злой иронии и заставляет невольно задуматься, не разгадал ли юноша его темных помыслов еще при первой встрече. Чонвон же с непоколебимой невинностью зачитывает ему очередную строчку из набоковской «Лолиты», смысл которой ускользнул от него из-за сложностей языка, казавшемся ему почти иностранным. И Джей терпеливо объясняет, игнорируя пожар, разгорающийся в нем от любого неосторожного соприкосновения их рук или того, как мальчишка по-хозяйски закидывает на него ноги, пока они сидят на витой лавке во дворе. Ему до тошноты, до омерзения плохо от самого себя, от нездорового, лихорадочного возбуждения, которое Чонвон пробуждает в нем одним своим присутствием. Однако отказать маленькому проказнику в столь желанной близости просто выше его сил, поэтому он осознанно истязает себя, соглашаясь на все авантюры скучающего юноши. Катание на лодке по лазурному Тирренскому морю, собирание гигантских лимонов и персиков, которые Чонвон, забираясь на деревья, срывал с самых верхушек, кормление поселившихся на окраине их участка диких котят. – Ты и сам похож на котенка, – однажды говорит ему Джей, преисполнившись взявшейся откуда-то смелостью, и юноша заходится довольным смехом. – Ti sembro un gattino? – спрашивает он, игриво наклоняя голову и, видя его озадаченность, поясняет: – Un gattino – это котенок. Джей морщит лоб, вспоминая нужное ему итальянское слово. – Si. Il piccolo gattino. И Чонвон, его несносный, невыносимый мальчишка, совсем по-кошачьи трется щекой о его плечо и шепчет, так близко, что его теплое дыхание щекочет старшему ухо. – Я уже не маленький, дядя Джей. Джей в изумлении открывает рот, не зная, что ответить. Все в нем предательски замирает от того, насколько порочно и неправильно это звучит. А юноша пристально смотрит на него из-под пушистых ресниц, в его глазах беснуются дьявольские огоньки. Он краснеет и прикусывает губу, будто бы смущенный своим недавним высказыванием, и мужчине хочется сцеловать румянец с его нежной кожи, даже если после придется годами стирать колени, отмаливая грехи в церкви. Однако Чонвон, его озорная нимфа, уже несется от него прочь, обратно в тень садовых деревьев. Где-то вдалеке звонкий голос служанки зовет их обедать.

* * *

И все же, как бы ни было прекрасно его летнее пристанище, дела преследуют его даже здесь. Каждый вечер Джей находит себя приклеенным к экрану ноутбука, разрабатывающим стратегии, дающим указания оставшимся по ту сторону Атлантики подчиненным и договаривающимся с возможными поставщиками. Собственно, последнее и было его изначальной целью визита в Италию – найти сырье для натуральных соков, производством которых занимается его компания. Пока не слишком успешно, но это немного отвлекает его от наваждения, имя которому Чонвон. Пусть на ничтожные часы, но голову мужчины заполняют холодные бесстрастные цифры, а не сбитые мальчишеские коленки и хрупкие, с проступающими венами запястья. Однако наивно было полагать, что юноша проявит милосердие и помилует его хотя бы сейчас. Его тонкая фигурка на мгновение застывает в дверном проеме, а затем грациозно приближается к нему, сгорбленному на одном из кресел. – А что ты делаешь? – интересуется он, присаживаясь рядом с ним прямо на пол. «Сражаюсь с мыслями о тебе, котенок», хочется признаться Джею. «С желанием овладеть тобой прямо здесь на шершавых деревянных досках веранды». Но его ответ целомудренно посредственен: – Бизнес-отчёт. Вот тут график соотношения затрат, который... Чонвон не слушает. Юрким язычком он принимается бесстыдно вырисовывать узоры на его запястье без капли стеснения, словно бы это рутина, которой они придаются изо дня в день. Джей громко сглатывает, к его щекам подступает румянец, а низ живота тянет, как у юнца, впервые увидевшего женскую грудь или округлости мужских бедер. Он молится всем богам, чтобы у него не встал. Все с той же непосредственностью Чонвон отрывается от своего порочного занятия и облизывает губы. – Какой ужас эти твои отчеты. Лучше приходи провести время со мной, – он вновь касается его руки поцелуем. – Il tuo gattino è annoiato. И уходит как ни в чем не бывало. Джей провожает его полным похоти взглядом. Он почти жалеет, что его знаний итальянского достаточно, чтобы понять смысл сказанных слов. Они мучают его всю ночь, а ощущения от влажных ласканий языком сладкой пыткой вторгаются в сновидения, заставляя проснуться со стояком и позорно спустить себе в руку. Джей не представляет, сколько еще сможет выдержать.

* * *

Чем дальше, тем больше Джею кажется, что Чонвону доставляет какое-то изуверское наслаждение издеваться над ним. Иначе объяснить его действия нельзя. Теперь он всегда подле него – говорит двусмысленные вещи, прижимается чересчур близок, касается его ноги под столом, когда они сидят за семейным ужином, отчего Джей тревожно оглядывается то на него, то на беспечно распивающих вино родителей, пока находящихся в блаженном неведении и радующихся, что их сын не прозябает каникулы, уткнувшись в телефон, а занимается активным отдыхом под присмотром доверенного взрослого. Им и невдомек, что этот «доверенный» взрослый с самого приезда не бросил на Чонвона ни одного пристойного взгляда, не подумал ни одной достойной мысли. Были бы они так радушны с ним тогда? Мужчине мало верится в подобный исход. Однако глупого наивного мальчишку, его котенка, это ни капли не волнует. Однажды, когда Джей, вызвавшись подсобить занятой домашними хлопотами «Коломбине», поливает засаженную травой и разномастными цветами лужайку за домом, то чуть не роняет шланг, увидев там Чонвона. Полностью обнаженный, мальчишка лежит на животе, перелистывая полюбившуюся ему «Лолиту». Заметив старшего, он улыбается, хихикая от попадающих на него брызг. Джей жадно обводит глазами его округлые юношеские ягодицы, мечтая припасть к ним губами и собрать языком каждую стекающую по ним каплю. Он представляет, как Чонвон стонет и подается ему навстречу, охваченный не меньшей страстью. Джей сможет сделать ему хорошо, ведь он не какой-то неопытный юнец. Он будет боготворить его, воспевать изгибы его тела, как ни один верующий не воспевал Господа. Мальчишка словно читает его мысли (хотя, наверное, они написаны на его лице) и начинает медленно переворачиваться на спину, являя его хищному взору уже напряженный, прижимающийся к низу живота аккуратный член. Если раньше у Джея был крошечный шанс избежать мук в адском котле, то теперь дьявол (тот, что в преисподней или тот, что сейчас, нагой, распростерся перед ним) не выпустит его из своих цепких когтей, пока он не падет бесповоротно и окончательно. Он уже делает шаг навстречу своему греху, но тут «Коломбина», слава всем небесным ангелам, зовет его помочь с чем-то тяжелым на кухне, и он срывается с места, бросая включенный шлаг на траву. Вдогонку ему слышится задорный смех Чонвона.

* * *

Вечером Джей освобождает себя от ужина, сказавшись больным и остается в отведенной ему комнате. Даже с наступлением темноты сон не приходит к нему, зато является кое-кто другой. На цыпочках, он пробирается к двери и пройдя внутрь, запирает ее на защелку. – Чонвон? – спрашивает мужчина, хотя и так прекрасно знает, что это он. На нем, по обыкновению, его огромная футболка, однако шорты, видимо, были забыты в спальне. Джей порывается встать, но Чонвон опережает его, забираясь на кровать и седлая его бедра. – Почему ты сбежал от меня? Разве я тебе не понравился? – в его голосе сквозит нахальство и затаенная обида, будто старший не пришел на запланированное свидание. Мужчина тяжело вздыхает и, придерживая юношу за талию, принимает сидячее положение. В струящемся из окна лунном свете он может разглядеть его влажные после душа волосы и пунцовые, несмотря на показную уверенность, щеки. Совсем еще мальчишка. Неопытный. Невинный. Глупый. И оттого только более соблазнительный. – Я больше так не могу, – признание выходит усталым, вымученным, вытолкнутым на последней истончившейся до нитки струне самоконтроля. – Ты добился своего. Ты свел меня с ума. Чего ты хочешь теперь? Чонвон не кажется торжествующим, победная ухмылка не украшает его лицо, глаза не лучатся самодовольством. Их место занимает уязвимость и робость, не присущая юноше ранее. – Voglio te , – шепчет Чонвон так близко, что Джей чувствует мятный запах зубной пасты. – Non possiamo. Lo sai. – как старший, он все еще пытается быть голосом разума, пусть собственные инстинкты и говорят ему повалить мальчишку на кровать и взять его немедля. – Che sciocchezza. Voglio te. Mi vuoi. Fine della storia. Чонвон сам приникает к нему поцелуем, и Джей теряется в нем, тонет будто в бушующем морском водовороте. Не выбраться. Не спастись. Остается лишь добровольно впустить соленую воду в легкие, позволить ей заполнить его до краев и, быть может, обрести новое счастье в этой до боли сладкой смерти. Мужчина отвечает ему, страстно лаская в ответ, обводя ладоням изящную талию, прижимая к себе сильнее. Юноша стонет в поцелуй, и Джей был готов поклясться, что эти звуки совершеннее всего на свете. Он хочет, чтобы они и дальше услаждали его слух, жаждет узнать, какую музыку он еще способен извлечь из его податливого, жадного до удовольствий тела. – Il mio caro piccolo gattino , – бормочет он, ведя языком по шее младшего, прихватывает губами небольшой выступ кадыка, прикусывает острые ключицы, растворяя чувство вины в аромате его кожи. Чонвон старается отвечать ему, целует в ответ, трется о его промежность с почти греховной неловкостью, с головой выдающей его сокрушительную юность. Но Джею уже все равно. За каждый свой грех он распишется на его мальчишеских ягодицах, отмолит с его членом во рту. Дрожащими непослушными пальцами они стягивают друг с друга одежду, на мгновение отстраняясь и вновь сходясь в еще более нетерпеливых ласках. Теперь Чонвон лежит под ним, распятый на кровати беззащитной пташкой, позволяя мужчине превозносить его красоту губами на чувствительных ореолах сосков, на торчащих косточках бедер, на бархатной, истекающей смазкой головке. Обводя ее языком, Джей думает, что такое великолепие могли сотворить только боги, и он, простой смертный, обязан восхвалять и услаждать это хрупкое существо, так беззаветно вверившее себя в его руки. Однако Чонвон не позволяет ему продолжить оральные утехи. – Я хочу… Я хочу заняться с тобой любовью, – его обычно звонкий голос чуть срывается, и он шире раздвигает ноги, показывая, что именно ему нужно. Джей судорожно выдыхает. Собственное вожделение тугим узлом скапливается в низу живота, а по телу проходит электрический разряд от одной мысли о том, что он окажется внутри объекта своих жарких мечтаний. Конечно же, у него нет лубриканта, но в прикроватной тумбочке валяется крем, с натяжкой подходящий для их нужд. Он обильно выдавливает его на пальцы, принимаясь осторожно растягивать юношу. Несмотря на боль, Чонвон словно бы только подается ему навстречу, изгибаясь от наслаждения, когда старший касается простаты. – Ты готов, котенок? – спрашивает Джей, достаточно, как ему кажется, подготовив своего малыша. – Все американцы такие болтливые или только ты? – находит в себе силы съехидничать Чонвон, но его фраза обрывается громким надрывным стоном, стоит мужчине медленно начать входить внутрь. – Ты тоже американец, детка. Ты родился в Сиэтле, – Джей говорит это разве что для того, чтобы отвлечься от мгновенно нахлынувшего наслаждения и не кончить тотчас же. Чонвон замирает под ним, приспосабливаясь к новым ощущениям. – Che sciocchezza. Sono italiano , – сдавленно произносит он, хмурясь от напряжения. – il gattino italiano. Джей усмехается, признавая поражение: – Va bene. Он чуть отводит бедра назад и аккуратно толкается внутрь, затем снова и снова, подбирая ритм, подходящий им обоим. Ему хорошо, так хорошо, как, наверное, еще не было никогда. Наконец, Чонвон, его грех, его услада, его котенок, принадлежит ему целиком и полностью. Быть может, только на одну ночь, а затем мир рухнет, и его выкинут к чертям из этого дома. Но сейчас, в этот божественный миг, есть только они вдвоем и их соединенные в танце любви тела. Мальчишка громкий, неприлично громкий, на увещевания старшего быть чуть потише он отмахивается, и Джей позволяет ему, как, впрочем, позволил бы что угодно. Их обоих не хватает на долго. Перевозбужденный, Чонвон изливается себе на живот, впиваясь ногтями в спину старшего, и тот следует за ним, кончая глубоко внутрь любовника. – Ты останешься здесь до конца лета, и каждую ночь мы будем заниматься с тобой любовью, – шепчет юноша, когда, немного отойдя от оргазма, они нежатся в объятиях друг друга. – Все итальянцы такие наглые? – прыскает от смеха Джей, и Чонвон довольно улыбается: – Нет, только я.

* * *

Слова Чонвона оказались пророческими, чему Джей был несказанно рад. Они продолжили заниматься любовью дальше, и не только по ночам. Они отдавались друг другу в саду за пышными кустами азалии, на уединенном пляже в тени высоких скал, в его спальне, пока на веранде родители устраивали званый ужин. Это было бесстыдно, возбуждающе, горячо, но, как и все хорошее, оно должно было неизбежно подойти к концу. Лето стремилось к своему закату, дни становились короче, и Джею, и так злоупотребившему чужим гостеприимством, следовало возвращаться в Штаты. В связи с этим его глупый наивный котенок ходил смурнее тучи, не понимая, почему старший просто не может остаться. Главная причина была в работе: у Джея там был бизнес, которому требовался постоянный руководитель, и поиск поставщиков, не увенчавшийся успехом в Италии. – Чонвон очень привязался к тебе за это время. Хочет, чтобы я заставил тебя остаться, – добродушно рассказывает его друг, когда они сидят одним из вечеров на веранде и пьют вино. – Никогда не видел его таким расстроенным. Джей поежился, чувствуя себя виноватым и за чувства мальчика, и за то, что он делал с ним за спиной его отца. – Я тоже… тоже очень привязался к нему. Мне тяжело уезжать. Мужчина смерил его прищуренным взглядом, будто оценивая и проверяя. – Ты ведь искал поставщиков для своей фирмы… Что, если я скажу, что нашел тебе тут хорошего партнера? Он мой старый знакомый. У него сады по всему югу Италии, и он бы с радостью заключил с тобой контракт. Джей удивленно заморгал. – Это… это прекрасно. Я хочу с ним встретиться. – Чудесно. Тогда встретитесь завтра. Он бы хотел поставлять фрукты не только в Америку, но и открыть производство здесь, в Европе. Думаю, с твоим опытом вам это удастся, – продолжил мужчина, отпивая глоток вина и внимательно следя за его реакцией. – То есть, ты предлагаешь мне осесть здесь и открыть новый завод? – пока что в голове все это укладывалось с трудом – слишком много перемен, слишком много неизвестностей. – Поговори с моим знакомым и тогда решишь, как тебе поступить, – лицо его друга внезапно стало серьезным и несколько печальным. – Вчера Чонвон заявил мне, что собирается с тобой в Сиэтл. Он еще юн и не понимает, каково это – жить вдали от дома, пусть даже с тобой. К тому же, мама с ума сойдет от беспокойства. Так что я хотя бы должен попытаться удержать тебя здесь. Ради сына. На мгновение Джею показалось, что его собеседник знает обо всем, что от него не укрылось, какими взглядами он обменивается с Чонвоном и какие подозрительные звуки доносятся из его комнаты. Он ощутил, что к его щекам приливает жар. – Я пообщаюсь с твои знакомым и, чем черт не шутит, возможно, продолжу развивать бизнес здесь. Но, даже в случае успеха, я все равно на какое-то время вернусь в Америку. Я мог бы сопроводить Чонвона в его осенней поездке. – Я так и думал, – его друг вновь вернулся в доброе расположение духа и рассмеялся. – Может, хоть ты сможешь привить ему любовь к исторической родине. После разговора сердце Джея оставалось тяжелым, а вот Чонвон встретил его в спальне с широкой улыбкой. – Ты подслушивал? – без труда догадался он, ласково ероша темные волосы мальчишки. Тот игриво пожал плечами: – Это я навел папу на этот разговор. Разве твой котенок не молодец? – По-моему. Ты. Самый. Хитрый. Котенок. На. Свете, – с каждым словом он оставлял на его щеке звонкий поцелуй. Чонвон рассмеялся, а затем уже сам поцеловал его в губы. – Я просто всегда получаю, что хочу. А хочу я тебя. Внутри Джея разлилась теплая, всепоглощающая нежность. Раз за разом Чонвон заставлял его терять голову, словно юнца, и он, пускаясь во все тяжкие, не был уверен, куда это его приведет. Но пока столь прекрасное, наивное, порочное существо дарило ему свою любовь, он предпочитал не думать об этом. К черту Сиэтл, к черту Италию, пусть идет прахом этот мир – пока Чонвон смотрит на него так, как смотрел сейчас, Джей будет счастлив.