Лучше снотворного

      Летняя, белая ночь. Петербург охватывает лёгкий, прохладный туман. Ветер играется с зелёной листвой. На улице совсем нет людей. Что же им делать в такую рань снаружи?       Достоевский лежал в своей кровати, ворочаясь уже не первый час. Бессонница мучила его давно, но это не давало никакой мотивации идти в магазин за снотворным. Разлепив усталые веки, Достоевский устремил свой взгляд вглубь его неубранной обители. Помимо кровати у небольшого окна в комнате ещё был старый дубовый шкаф с небольшим разнообразием одежды внутри, стол с выключенным монитором и недописанной рукописью на нем, несколько старых фотографий в не менее старых рамках и люстра с двумя недостающими лампочками. Нельзя сказать, что Фёдор чувствовал себя комфортно среди этого бардака - одежда, разбросанная по углам и клочки бумаги на полу мозолили ему глаза.       Вспомнив про большую коробку чая, подаренную Гоголем, Фёдор встал и поплелся в кухню. Встав напротив плиты, в ожидании, пока вода в заранее наполненном электрическом чайнике начнёт кипеть, Достоевский устремил усталый взгляд на распахнутое окно.       Прохладный воздух неприятно покалывал тёплую кожу Федора. Намереваясь закрыть окно, он посмотрел на пустую улицу… Или не пустую. На всякий случай протерев глаза, Фёдор убедился, что кто-то точно идёт прямо к его дому. Усмехнувшись про себя, Достоевский прошептал:       — Коля пришёл.

***

      Солнце еще не успело бросить первые блики на серые многоэтажки, а пустые улицы веяли холодом. Тут и там, разрезая тишину ночи, раздавался заливистый лай собак. Во дворах было сыро от тяжелой дымки прохладного тумана.       Николай Гоголь поежился, зарываясь носом в длинный ворот свитера. На часах едва наступило четыре утра. В жизни еще не было и намека на окончание ночи.       Гоголь шел быстро, спотыкаясь, но с глупой улыбкой на лице. Федор не спит — он был уверен — и какого же будет его удивление, когда к нему придёт Коля! Он плотнее прижал к груди увесистую коробку. Тем более с подарком!       Растрепанные, выбившиеся из косы волосы, лезли в глаза и рот, заставляя его чертыхаться и быстрым движением заправлять их за уши.       Николай бегом поднялся на нужный этаж и глухо постучал в дверь. Пытаясь отдышаться, он присел возле стены, и теперь шумно вдыхал воздух, посмеиваясь. Фёдор не спешил открывать — просто потому что это был Фёдор.       Николай задержал взгляд на старом номере, висящем на двери — числе, отметившемся в памяти, как любимое — и улыбнулся. И начал считать от него до нуля, сбиваясь и перескакивая через цифры.       Он пришел к Фёдору в четыре часа утра, когда весь город спал, а луна еще только начинала скатываться с полотна неба. Пришёл, потому что знал, как тому одиноко. Николай хотел подарить ему набор сладостей, что недавно купил в каком-то новом магазине. Он, правда, догадывался, что Фёдор не любит сладкое, а есть его с чаем откажется из уважения к последнему.       И все же он здесь. Вокруг пустота, его дыхание вжимается в стены, и он почти слышит сны соседей. Те, что не увидят они с Фёдором. Два потерянных во времени филина.       Когда щелкнул замок в родной двери, Николай подскочил и встал около входа, качаясь с пятки на носок. Коробку с подарком он спрятал за спиной, улыбаясь во все зубы.       После открытия двери Достоевский увидел перед собой своего старого друга. Не говоря ни слова, он впустил Гоголя внутрь. По обычаю закрыв дверь на один оборот, Фёдор обратился к другу, наперёд зная, что тот ответит.       — И что же ты делаешь в моей квартире в такую рань, да ещё и с коробкой? Неужели ты переезжаешь ко мне? — последняя реплика сопровождалась смешком и лёгкой улыбкой. — Надеюсь, в коробке снотворное, — устало протянул Достоевский и поплелся на кухню; не оставлять же замёршего Гоголя без теплого чая.       Николай радостно забежал внутрь и уже тогда обнял друга.       — А что, можно? — предложение Федора звучало невероятно заманчиво: пить чай на рассвете, делать вместе домашнее задание и обнимать-целовать-смеяться. Забыть о том, что где-то там осталась его пустая холодная комната.       Николай мотнул головой и вновь растянул губы в улыбке.       — Если я тебе подарю снотворное, ты им будешь злоупотреблять! Приду к тебе в пять вечера, а ты дрыхнешь! Или еще что, — Николай показал кончик языка. — И вообще, это не интересно! Угадай, что тут! — он потряс коробкой.       На кухне у Федора было тепло. Они не включали свет, стояли в белой темноте. Из окна было видно холодные тротуары с раскидистыми деревьями в зелёных прорехах. Николай чувствовал себя действительно хорошо рядом с Федором.       — Здесь набор сладкого! Еще и не русский, а приезжий какой-то, — путая слова, воскликнул Николай. — Зарубежный. Заграничный. Ну тьфу, — он смешно скривился и посмотрел на Федора.       Бледная кожа, острый подбородок и глубокие тёмные глаза. Николай мог бы утонуть в них, если бы только задержал взгляд. В них были миллионы неизведанных идей, сомнений, мечтательных надежд. Фёдор думал обо всем и всегда. Каким бы безмятежным и расслабленным он ни казался внешне, в его голове в этот момент пролетали сотни мыслей. Николай этим восхищался.       Николай был человеком сердца, и делал раньше, чем думал. Бегал, говорил, наслаждался, чувствовал. Фёдор, словно недостающий фрагмент головоломки, дополнял и уравновешивал его. Они ценили друг друга.       — Как по мне, русские сладости самые прекрасные. По крайней мере, не такие приторные, как японские. Я думаю, в этом деле ты мне не советчик, — усмехнулся Фёдор. — Ешь все подряд.       Достоевский подошёл к шкафу и достал две большие чашки, чуть не выронив одну из них из рук. Порой Достоевский жалел, что не участвовал в больших схватках между одарёнными; они бы придали его слабому телу хотя бы немного ловкости.       Пролив немного кипятка на пол, Фёдор тяжело вздохнул и усталым взглядом посмотрел на Гоголя.       — Так зачем ты пришёл? Если ты поможешь мне справиться с бессонницей, я тебя благословлю.       Впрочем, Достоевскому уже не было дела до своего организма. Сейчас на его кухне сидит Гоголь. Ему хватает его общества, чтобы ночь раскрасилась в новые, яркие цвета. Усмехнувшись, Фёдор начал наблюдать за младшим; от взгляда на Колю на его лице начала появляться слабая улыбка.       — Охотно верю, Федя! — улыбнулся Николай, выкладывая сладости из коробки на поцарапанную поверхность деревянного стола.       Он всегда верил тому, что говорил ему Федор. Будь то сказка, шутка или факт. Ему просто нравилось безоговорочно доверять другому человеку.       Николай грустно вздохнул, наблюдая за своим Фёдором. Похоже, бессонница слишком его ослабила. Быстро вытерев разлитый кипяток носком, Николай качнулся на стуле.       — Чистота! Я пришёл, чтобы спасти тебя от ужасной тоски ночью!       Николай заметил, как дрогнули уголки губ Федора в улыбке и засиял:       — Ты же рад мне! Пошли гулять, Федя! Свежий воздух тебе пойдёт на пользу, и все дела! — ухмыляясь, воскликнул он.       Посмотрев в окно на холодный двор, Фёдор тяжело вздохнул и поплелся одеваться. Спорить с Николаем бессмысленно — лишняя головная боль и трата энергии.       — Николай! — крикнул Достоевский другу, до сих пор сидящему на кухне. — Так ты гулять идёшь или нет? Если ты не будешь ждать меня у двери одетым через пять минут, уйду без тебя.       Выходя из комнаты, Фёдор усмехнулся от вида перед собой; его друг едва ли не пританцовывал от радости. Фёдору очень хотелось подойти и обнять его, но он держал себя в руках. Ему не хотелось показывать хотя бы малейшую слабость.       Николай кивнул и, обжигаясь, начал пить чай на скорость. Он почти не ощущал вкуса, но тело быстро разогрелось. Он радостно подскакивал на месте и, как только чашка опустила, бросился в коридор.       — Открывай дверь, не стой. И куда же ты меня хочешь отвести на этот раз?       — Пошли скорее! Мы идём на площадь! Ту, что около метро! Она же всегда забита людьми, а сейчас пустая, и это, наверное, так круто! А еще там многоэтажка рядом, там замок сломан, на крышу подняться можно!       Николай тараторил, быстро и сбивчиво, и едва ли не звенел от энергии. Он слетел по лестнице, успев споткнуться пару раз. На втором этаже он попытался съехать по перилам, однако поскользнулся и, едва не разбив нос, показал язык камню, отказавшись от идеи.       Они вышли на площадь. На небе мирно разливался рассвет, окрашивая ватные облака в нежно-розовыми цвета. Деревья высились мрачными силуэтами над плитками, напоминая пробудившихся гигантов.       Николай принялся кружиться по площади, раскинув руки в стороны, а затем подбежал к Фёдору и взял его за руки.       — Разве не прелестно? Вот она, свобода! Все спят, а мы тут, одни, бегаем, и нам весело! — он повёл друга в танце, неловко перепрыгивая через ямы и заливисто смеясь.       Слабо передвигая ногами, Достоевский кружился вместе с Гоголем. Волосы развивались на ветру, впалые щеки Федора озарил лёгкий румянец.       — Конечно, прелестно. Смотри не упади, — заметив, как Коля споткнулся, Достоевский уберег его от падения быстрым движением руки; теперь она покоилась на талии друга. Взяв инициативу на себя, Фёдор сделал пару движений из вальса, увлекая Гоголя за собой в глубь площади.       Улыбка на лице Федора захватила сознание Николая. Он заливисто засмеялся, хитро щурясь. В уголках глаз скопились слезинки и — господи, как он счастлив!       Николай отдался в руки Федора, позволяя ему вести и крутить себя. Он не умел танцевать, но Фёдор легко помогал ему. Николай мог думать только о том, как ему хорошо. И о том, какая тёплая рука Федора на его талии.       Однако, сделав несколько шагов, Достоевский споткнулся обо что-то и повалился грудью на Гоголя. Желания отрываться от родного человека не было, так что танец «друзей» смахивал на быстрый медляк типичной школьной дискотеки.       Николай подхватил друга, обнимая. Засмеявшись, он опустился на асфальт. Теперь они лежали друг на друге, сидя на холодном камне.       — Тепло, — подумал Фёдор, вглядываясь в красное лицо… партнёра. Залитое румянцем лицо Гоголя выглядело изумительно красиво на фоне неба. Его лицо походило на солнце, вставшее на несколько часов раньше.       С Фёдором было хорошо. Потому что он Фёдор. Ему даже делать ничего было не нужно — они только молчали и часто-часто дышали, смотря друг другу в глаза.       Николай вновь думал, как его парень прекрасен. Простой, взъерошенный и искренний. Искренний рядом с ним. Щеки Федора слегка алели из-за танца — а может, из-за рук Николая, обнимавших его. И это было действительно хорошо.       — Федя, ты, ну, вау, — хихикнул Николай, растягивая губы в улыбке. Со стороны он мог показался глупым, — но не для своего Федора.       На улице было прохладно, когда они выходили из дома. Утром, в одиночестве, Николай думал, что умрет от холода. Однако сейчас все отступило, давая им момент насладиться друг другом. Тепло.       Николай хотел бы, чтобы время замерло и позволило им быть бесконечно счастливыми здесь.       Сидя рядом с Николаем, Фёдор чувствовал себя невероятно спокойно и умиротворенно. Повернув свое лицо к Гоголю, Фёдор прижался к его шее носом, вдыхая аромат недавно выпитого чая. После нежно поцеловал того в холодную от ветра щеку. Наблюдая за стремительно краснеющим лицом Гоголя, решив не смущать больше беднягу, Фёдор положил свою голову на плечо Николаю и начал перебирать его белые, заплетённые в неаккуратную косу, волосы.       Николай наблюдал за Фёдором, словно в замедленной съемке: вот он стоит перед ним, упирается в его грудь и прерывисто дышит, а вот целует в щеку. Николай начал что-то бормотать от неловкости.       Его губы сухие и тёплые. Приятно. У Николая по венам разливается наслаждение. Он молчал все время, что Фёдор лежал на нем, забывшись в моменте, не умея вдохнуть, боясь спугнуть. Длинные пальцы зарылись в его косу, и Николай подумал, что это выглядит невероятно романтично со стороны.       — Понравилось? — невозмутимо спросил Достоевский.       Решив не слушать больше смущенный лепет Николая, Фёдор тяжело поднялся, взял за руку белобрысого и спросил:       — Так на какую крышу ты хотел меня отвести? Нам стоит поспешить, если мы хотим провести время наедине, без посторонних глаз, — хрипло сказал Фёдор.       Николай опомнился, когда Фёдор отстранился, и подскочил. Дав руку, он наклонился и быстро поцеловал того. В краешек губ, едва коснувшись. Николай мог флиртовать, мог выделываться и шутить самые отвратительные шутки. Но когда дело доходило до его настоящих чувств, он смущался, словно был несмышленым ребёнком, — но разве это не так?       — Побежали скорее, — улыбнулся Николай и, не отпуская руки Федора, будто в страхе, что он растворится в воздухе, направился к многоэтажке неподалеку.       У старого человейника времен их отцов была пристройка в виде каменной лестницы с балконами на каждом этаже. Николай ловко запрыгнул на первый и, рассмеявшись, побежал наверх, перепрыгивая через ступени. В открытых балконах гулял холодный ветер, играющий с ними.       — Осталось немного, — хохотнул Николай на пятом этаже из девяти. Он запыхался, и теперь резко вдыхал воздух.       Наконец они оказались на последнем балконе. Оттуда внутрь здания вела хлипкая дверь, которую Николай выбил одним точным движением. Все еще спали. Где-то вещал телевизор, разбавляя тишину.       Они подошли к люку на крышу, и Николай толкнул его наверх. С потолка посыпалась штукатурка. Они легко выбрались наверх.       От серого пейзажа под ногами веяло спокойствием. Уже через пару часов по улицам поползут люди, словно колонии муравьев. Будут кричать рассерженно, будут плакать, будут смеяться. Но эта суматоха не коснется их с Фёдором. Они будут вдвоем, спать, — Николай надеялся, что в одной кровати, тёплой, под шелестящим зимним одеялом.       Сколько людей видит эта многоэтажка каждый день? Сколько покончили с собой, спрыгнув с этой крыши? И сколько здесь было таких, как они? Безнадёжно влюблённых, тоскливых и одиноких птиц.       Николай сел на краю, болтая ногами в воздухе и потянулся к Федору, молча показывая, что хочет прикосновений. Обниматься, держаться за руки, положить голову ему на острые колени.       — Федь… Я хотел бы быть птицей, — мечтательно заметил Николай. — Они так свободны… Они могут полететь, знаешь, куда угодно, было бы желание. И никто ни к чему их не принуждает. Они в порядке. Они… Они как мы. Но свободные. С искоркой в сердце. А мы свою потеряли, она погасла.       Николай посмотрел себе под ноги и слабо улыбнулся.       — Люблю тебя, Федь.       Присев рядом с Николаем на холодный бетон, Фёдор прикрыл глаза. Он никогда еще не чувствовал себя так спокойно, даже несмотря на огромную высоту под его ногами. Подтащив Гоголя поближе к себе, Фёдор накрыл обоих своей серой ветровкой. Вечно мёрзнущее тело Достоевского нуждалось в верхней одежде даже летом.       — Птицей, говоришь? Не думаю, что птицы способны что-либо чувствовать. А любовь… Загорает новые искорки. Я думаю, ты познал это на себе. Будучи птицей, ты бы не чувствовал то, что чувствуешь сейчас…       Фёдор нежно положил свою руку в ладонь Николая, переплетая и поглаживая длинные, худые пальцы, успокаивая блондина, — он не родился птицей.       Ласково посмотрев на друга, - или же парня, Достоевский не мог сказать точно, - он заметил, что тот улыбается. Решив не оставлять Гоголя без тактильного проявления любви, Фёдор аккуратно приобнял того, как будто от более резкого касания они упали бы с этой старой крыши вниз, на тускло освещенную улицу.       — "Прекрасный способ суицида…" — вдруг подумал Фёдор, вспомнив о своём старом знакомом.       Дальше в ход пошли нежные поцелуи в щеки, нос и худую шею Гоголя. Никто из посторонних даже не подумал бы, что Достоевский такое умеет. Закончив небольшие ласки, Фёдор уложил свою голову на плечо своему парню.       — Я тоже тебя люблю, моя искорка. — прошептал Достоевский.