Весенние игры

В Ланьлине так жарко и душно, нигде не скрыться от палящего солнца. Торговцы на рынке, с раннего утра поставившие палатки, обливаются ледяной водой, лишь бы хоть немного почувствовать прохладу, а стража Благоуханного дворца молит о наступлении вечера как о спуске на землю Небожителей. Потому для сегодняшней встречи с эргэ Цзинь Гуанъяо приказывает обустроить беседку среди пионов, а вовсе не покои, как ранее собирался. В саду куда свежее, чем в душных комнатах, а если распахнуть рубаху, так и вовсе можно ощутить легкое дуновение ветерка. Глава Лань, сидящий напротив, как и всегда красив так, что взгляда не отвести: на нем привычное множество слоев одежд даже в такую погоду, но по лицу не пробегает и капли пота. Легко улыбаясь, он отшучивается: — Похоже, солнце решило прогреть своими лучами всю Поднебесную. — И не говори. Мы ждали дождей, но вместо них получили изнуряющую жару, — жалуется в ответ глава Цзинь. Подобные температуры он переносит плохо, и даже холодный отвар из фруктов не помогает ему отвлечься от собственного состояния. В отличие от главы Лань, одежды на нем совсем легки: вместо привычных тяжелых и красивых золотых верхних одеяний лишь подпоясанная рубаха и накидка, которую он снял, стоило лишь слугам оставить их наедине. — Еще немного, и я отправлюсь жить в Облачные глубины. — Боюсь, всего пара дней, и ты скажешь, что тебе слишком холодно, — весело поддевает того Сичэнь, скрывая улыбку в собственной чаше. Гуанъяо лишь вздыхает, а затем ворчит в ответ: — Спорить с эргэ нет никакого смысла: так хорошо он меня знает, — и выглядит при этом так забавно, что главе Лань приходится прикладывать еще больше усилий, чтобы не засмеяться. Они собрались здесь, прикрываясь разговорами о политике и торговле, но по сути своей это лишь встреча двух истосковавшихся любовников. Они не виделись несколько месяцев — советы, аудиенции, договоренности, не одно так другое. В письмах невозможно было выразить все чувства разом, и лишь смотря глаза в глаза глава Лань произносит то, что давно вертелось на языке: — А-Яо, я действительно соскучился. — Соскучился, а сам подшучиваешь надо мной. И не стыдно — где же твоя прославленная Ланьская вежливость и учтивость? — глава Цзинь посмеивается, продолжая через пару мгновений: — Ах, точно. Должно быть, осталась в покоях Благоуханного дворца. Сичэнь так красиво и трогательно краснеет, что Гуанъяо смущается и сам, скрывая лицо в ладонях. — Прошу прощения. Это первое, что пришло мне в голову. Это точно жара: плавит сознание, заставляет сказать совсем не то, что хотел, и флиртовать — так бесстыдно, будто бы во всем мире нет больше никого, кроме них! Услышь их сейчас кто-то из слуг, и от слухов потом станет не отмыться. Но по тому, как улыбается глава Лань, видно, что он совсем не расстроен подобным поведением. — А-Яо, — зовет он, заставляя собеседника взглянуть на себя и убрать руки от лица. — Раз уж ты говоришь, что вся моя учтивость и вежливость осталась в чужих покоях… Поцелуй, следующий за этими словами, совсем легкий и почти невесомый. Но эта ласка быстро распаляет обоих: уже в скором времени они не могут оторваться друг от друга. Не скрываются даже — оба теряют голову, долгая разлука все же дает о себе знать. Губы мягко касаются губ, щек, подбородка, уже хотят было спуститься ниже, но Гуанъяо упирается ладонями в чужие плечи: — Ох, эргэ, погоди, дай же мне отдышаться. Мне так душно — мало того, что солнце невыносимо печет, так еще и твои прикосновения вызывают жар изнутри. Пощади же меня, а не то я не доживу и до вечера. — Ох, если А-Яо не выживет, кто же будет играть со мной партию в вейци? — улыбается Лань Хуань, отстраняясь от него. — Боюсь, интереснее тебя противника мне не найти: кто еще будет столь же яростно отстаивать свою победу, а затем поддаваться в последний момент? — Эргэ, я ведь уже говорил, что то поражение было честным! К тому же, разве я не выигрывал несколько предыдущих раз? Он наливает им обоим еще холодного отвара, и в жесте этом столько скрытой заботы, что у Сичэня теплеет в груди. Они немного молчат, охлаждаясь, и наконец Гуанъяо произносит задумчиво: — Нам стоит придумать, на что мы будем играть в этот раз. Есть какие-нибудь идеи? — В такую погоду в голове лишь бесстыдные желания и дурные помыслы, — со вздохом признает глава Лань. — Похоже, жара все же подействовала и на меня. — Бесстыдные желания и дурные помыслы? Я был бы рад услышать… хотя бы одно. Глава Цзинь смеется, подначивая. Это для них обоих все еще в новинку — открыто говорить о своих влечениях, обсуждать, кому чего хочется. Изучая друг друга, они также проникаются пониманием к самим себе. Сичэнь придвигается ближе, краснеет щеками. Произносит едва различимо, так, чтобы лишь собеседник мог его услышать: — Я бы хотел, наверное, выяснить, где чаще всего целую тебя. Кроме губ, разумеется, это было бы слишком легко… Ох. Между ними повисает неловкая тишина. От подобных разговоров Лань Сичэнь смущается — ему все еще не привычен столь откровенный флирт, он изо всех сил старается придерживаться приличий — но Гуанъяо это так сильно нравится, что он не готов отступаться. В такие моменты хочется давить еще и еще, только бы избавиться от его этой праведности, сломить эту непорочность, достойную небожителя, и раскрыть в нем того, кого глава Цзинь наблюдал множество ночей в своих покоях — чуткого, требовательного и жадного до ласки любовника. Того, кто, не привыкший к прикосновениям в обычной мирской жизни, в постели просит как можно больше касаний; кто не останавливается, дойдя до пика единожды, и теряет голову от долгих поцелуев. Цзинь Гуанъяо в этот миг едва ли может произнести хотя бы слово. Он представляет плавные изгибы чужого тела в своих руках, мягкие губы на своих губах, спускающиеся все ниже, широкие ладони, касающиеся живота, крепко сжимающие его бедра, и жар, знакомый и неуправляемый, разгорается в его теле все сильнее. — Эргэ, я… Само Небо будто бы против того, чего хотят оба: только лишь Гуанъяо желает ответить еще более бесстыдной фразой, как вдруг снаружи раздается знакомое: — Глава Цзинь, прошу прощения… Настроение вмиг портится. Это его личный слуга, Ли Шуй, сейчас низко склоняется перед ним, а на лице его ни капли смущения — прекрасно осведомлен об отношениях, сложившихся между главами Лань и Цзинь, даже рад, наверное, что ему удалось их прервать. Гуанъяо жестом позволяет ему продолжать, и тот говорит: — Вы просили напомнить о назначенной аудиенции с главой Шу. Он уже прибыл и ожидает Вас в главной зале. Гуй его побери, ну что за невезение? И разве он не просил отменить все встречи на сегодняшний день?.. — Вот же черт, — Гуанъяо подхватывает собственную накидку, набрасывая ее на плечи. — Эргэ, мне очень жаль… я совсем забыл. Если попрошу перенести все прямо сейчас, то поднимется скандал, глава Шу очень несговорчив. Я прикажу подготовить для тебя купальни, где ты сможешь отдохнуть. Они прощаются, и Цзинь Гуанъяо спешит вернуться в Благоуханный дворец. Солнце все также печет, и в голове, помимо прочего, плотно заседает мысль о главе Лань, трепетно пересчитывающем поцелуи, оставленные на чужой коже. *** К тому времени как они вновь встречаются, дневной разговор оказывается забыт. И лишь когда долгая партия оказывается доиграна, а победитель определен, глава Цзинь поднимается, чтобы взять что-то с комода. — А-Яо, что это? — Сичэнь щурится, стараясь рассмотреть предмет в приглушенном свете свечей. Он все еще не уверен, что победа досталась ему честно: слишком уж горели глаза Гуанъяо, когда он проигрывал. Глава Цзинь приносит что-то небольшое и золотое, а еще кисточку, не похожую на ту, что используется для каллиграфии — тоньше и изящнее. Раскрыв коробочку, Гуанъяо демонстрирует эргэ идеально ровный красный слой. — Это… — Помада, — кивает Цзинь Гуанъяо и сам понемногу заливается краской. Идея его бесстыднее некуда, но, с другой стороны, не он же это изначально предложил! — Я взял ее у А-Су, она не хватится, если верну ее на следующий вечер. Это лишь одна из многих, она не слишком часто носит ее. — Но зачем она нам? — Сичэнь непонятливо хмурится, даже голову вбок наклоняет. — Если это была какая-то шутка, то, прошу прощения, я не… Они сидят напротив друг друга, так близко, что почти слышат дыхание, но глава Цзинь придвигается еще ближе, втискивает колено меж чужих бедер. Улыбается — мягко так, почти невинно, ямочки показывает, а глаза его при этом — хитрее, чем у хули-цзинь. — Разве эргэ не хотел выяснить, где чаще всего оставляет свои поцелуи? Мне кажется, так будет проще всего. Проследим… по отпечаткам. Его ведет: в покоях все также душно, как и на улице, а долгое ожидание вечера превращает жар в теле в невыразимую нестерпимую жажду. Наклоняясь к уху главы Лань, Гуанъяо шепчет: — Только представь, как красиво подобные следы будут смотреться на моем теле… — Ох, А-Яо, — только и выдыхает растерянно Сичэнь, смущенно поджимает губы. Во взгляде его все сильнее разгорается желание, которое он не в силах сдерживать, и постыдные мысли все больше заполняют сознание. Он представляет перед собой разнеженного и изводимого желанием любовника, представляет отпечатки помады на его коже. Благочестивое оправдание так и вертится в его голове — так ведь и вправду проще будет посчитать… он ведь и сам этого хотел. Кроме того, он выиграл партию. — Хорошо, — он кивает, глубоко вздыхая, и сжимает руки на собственных одеяниях. Колено Гуанъяо все еще давит так, как нужно, и едва заметно для себя Сичэнь движет бедрами навстречу, ища касания. — Давай проследим… Кисточка мягко ложится на его губы: Цзинь Гуанъяо, регулярно наносящий киноварную точку, умело управляется и с помадой. Она не такая яркая, как им обоим сперва показалось, но никого это не останавливает: стоит лишь Гуанъяо закончить, и губы наконец находят губы, сливаясь в требовательном поцелуе. Глава Лань развязывает свой пояс, и тот мягко падает на пол возле его ног; сбрасывает с плеч верхние одеяния, потом — ханьфу, пока наконец не остается в одной белой нательной рубахе. Ненадолго — Цзинь Гуанъяо тянет ее вниз, не отрываясь при этом от чужих губ, и свою накидку сбрасывает тоже. Одежды оказываются разбросаны вместе с фишками вейци — беспорядок, на который никто сейчас не обращает внимания. Соединившись телами, главы продолжают влажные жаркие поцелуи, в которых губы Сичэня теперь оставляют следы: на щеках, подбородке, ниже, у кадыка, на плече, на выпирающей ключице. Его возбужденный, жаждущий прикосновения член прижимается к чужому животу, и, не в силах терпеть, Сичэнь медленно трется о влажную кожу. Собирая капли пота с чужой шеи, он поднимается чуть выше, изводяще-медленно ведя носом до щеки любовника, и Гуанъяо не выдерживает — сдавленно стонет: — Укуси, — он всхлипывает, когда шустрые пальцы Лань Хуаня раздвигают его ягодицы, когда член того снова трется о его живот. — Ах, эргэ, я тебя прошу, укуси меня… Глава Цзинь перевозбужден, буквально сгорает изнутри и снаружи. Не помнит даже, как они перебрались на постель, когда и в какой момент — все смешалось, так сильно он потерялся в собственном желании. Теперь, будучи распростертым под эргэ, он являет собой весьма соблазнительную картину — с разметавшимися по постели волосами, с влажными приоткрытыми губами, испачканными в чужой помаде и в полупрозрачной нательной рубахе, прилипшей к коже, выделяющий торчащие твердые соски. — Укусить? — Сичэнь наклоняется к его уху, и от одного его голоса, хриплого и низкого, Гуанъяо уже теряет голову. — Хорошо, если ты просишь… Он кусает и вылизывает его грудь, обводит языком соски, давит на них и оттягивает, пока руками возится с маслом. Гуанъяо вскидывает бедра, подставляется, хрипит и хнычет — теперь это он ищет прикосновения, он жаждет того, чтобы его приласкали, хочет потереться хотя бы о чужой живот, но ему не дают. Вместо этого широкие ладони крепко удерживают его бедра на месте, и пальцы, измазанные в масле, толкаются внутрь. — Эргэ… ох, Небо! Жарко, кажется, что в душных покоях совсем нечем дышать. Сичэнь нежно ласкает Гуанъяо изнутри, подготавливая его к более сильным ласкам, надеясь, наконец, соединиться с ним телом и душой. Глава Цзинь узок поначалу, но уже вскоре пальцы движутся в нем совсем легко, хлюпая маслом. Сичэню не терпится поскорее закончить с этим, поэтому, сочтя через некоторое время подготовку достаточной, он напоследок целует Гуанъяо под ключицей, оставляя красноватый след, и притирается к растянутому входу крепко стоящим членом. Мир сужается до ощущений горячей узости и чужого звонкого голоса. Гуанъяо стонет так отчаянно, как страждущий, добравшийся наконец до воды. На первых толчках все равно не совсем приятно — даже хорошо подготовленный, он не может привыкнуть к члену сразу, большой был перерыв. Но вместо того, чтобы отстраняться, он, напротив, подается ближе и движется навстречу, помогая Сичэню проталкиваться глубже, и рвано вздыхает. — Эргэ… сильнее! — просит он отчаянно, и это, наверное, последние связные и осмысленные слова, что он в силах произнести. Все его ощущения собираются вокруг члена внутри, он не может думать больше ни о чем, кроме как о толчках, размеренных и точных. Его ягодицы сжимают сильные руки, пальцы впиваются в кожу, и от этого ведет тоже — эти касания, на грани между нежностью и грубостью, ужасно заводят. — Небо, как же хорошо! — всхлипывает он, подбрасывая бедра навстречу, и весь сжимается на члене, чувствуя каждое глубокое движение. Лань Хуань случайно попадает по чувствительному месту один раз, а затем не останавливается и продолжает двигаться также, достаточно медленно: так, чтобы Гуанъяо успел прочувствовать, но не настолько, чтобы это изводило. Сичэнь стонет так красиво, красивее него самого, с придыханием, томно, тяжело. Очень жарко. Толчки не прекращаются, изводят, становятся резче, сильнее, и Гуанъяо не сдерживает голоса. Это уже даже не стоны, скорее рваные, жадные всхлипы: — Еще, еще, еще! — он сам не осознает, чего просит, но не может никак замолчать. Весь взмок, даже ладони вспотели, глаза слезятся — хочется, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Наконец, оргазм накрывает его, быстрее, чем он упевает понять. Так ярко, что заставляет выгнуться в спине до хруста, крепко сжать простыни в руках. Перед глазами все резко вспыхивает, на мгновение кажется, что он теряет сознание, но вместе с этим чувством приходит долгожданное наслаждение — глава Цзинь наконец-то излился себе на живот, пока глава Лань совершает в нем последние толчки. Небо. Невероятно. Следующие несколько долгих минут Цзинь Гуанъяо лежит молча, распахнув глаза и рот, не в силах пошевелить и пальцем. Сичэнь наваливается на него, утыкается носом в шею и бормочет что-то, но у главы Цзинь так шумит в ушах, что он не сразу может понять, чего от него вообще хотят. — А? — он хмурится, приподнимая голову. Бормочет устало: — Что такое, эргэ? — Я говорю, — он тихо смеется. — Ты весь в пятнах от помады. Похоже, я одинаково сильно люблю целовать каждую часть твоего тела. Гуанъяо бегло осматривает себя. Это действительно так: красноватые пятна отпечатались по всему его телу, от плеч до бедер. Помада стерлась, превращая отдельные поцелуи в неразличимые пятна. — Хочешь сказать, твое желание исполнено? — он тихо смеется, откидываясь на подушки. Дышит тяжело, устало. Сейчас бы поспать… — Да. Но, — тут же произносит глава Лань. — Возможно, нам придется проверить еще раз, чтобы удостовериться в результатах…