To Crouch [К Краучу/Пресмыкаться]

После истории Пандоры Барти попал в странное подвешенное состояние, где совершенно ни о чем не думалось. По правилам общественных приличий он должен был сказать Пандоре что-то ободряющее, и на секунду перед расходом по спальням ему даже захотелось поцеловать ее в макушку, но какой-то мощный внутренний блок не давал ему этого сделать. Барти смотрел на нее, и что-то внутреннее отвращало, ком в горле мешал говорить, и хотелось бежать, резко уйти, забиться в узкий проход неподалеку от башни и не показываться, пока Пандора не сделает вид, что ничего ему не рассказывала. Чужие проблемы всегда плохо на него воздействовали, и он по возможности избегал их. В дневное время Барти старался не упоминать ночной разговор и представлять, что все как раньше, хотя, по сути, так оно и было. Когда вскоре наступила теплая весна, и сосульки за окнами начали активно капать на карнизы, Пандоре надоел его театр одного актера.

Что случилось? Ты избегаешь меня

Они научились слать друг другу записки, детально изучив ладони — площадку для приземления самолетиков с посланиями. Барти сидел на окне и пытался нарисовать себя в своем блокноте (выходило паршиво), когда в щель под дверью протиснулся крылатый посланник. Он нацарапал чуть ниже: Ничего, но знаю, что тебя этот ответ не устроит, так что не буду переводить твое время и бумагу. Я непонятно чувствую себя после моего вопроса о твоих родителях, извини. Я должен был что-то сказать, а вмето этого молча ушел, и, на самом деле, если бы мне выпала возможность переиграть тот эпизод, я бы повторил свои действия, как жалкий трус. Я не понимаю, что говорить в такие моменты. Что бы ты хотела услышать? На будущее. Говорят, психопаты не могут сострадать. Надеюсь, ты не подумала, что я бесчувственный. Я много чего чувствую, только по какой-то причине не могу делать это заметно. Барти ждал ответа, как на иголках. Карандаш в его руке дрожал, рисунок начал казаться еще неказистее. Он бы мог позвать Пандору поговорить лично на мокрой крыше или в гостиной, но боялся столкнуться с ней лицом к лицу. Говорить с бумагой и ждать ответа куда проще. Спустя около десяти минут, показавшихся целым часом, в руку сел самолетик.

Даже не знаю, что бы хотела от тебя услышать. Точно не жалостливые причитания: я же не рассказывала ничего грустного, это просто жизнь. Ты часто замыкаешься, когда дело доходит до таких вещей, поэтому я даже не придала этому значения. Я знаю, что ты не психопат и не черствый, просто такой. Как есть.

«Такой, как есть». Барти дорисовал себя, добавив большой нос, прыщи и руки-палки. Еще он пририсовал хмурые брови и рот уголками книзу. Такой вот он. Какой есть. Жить в образе хорошего парня было приятно, но утомительно, и к весне Барти решил остаться голым собой, обычным серым холстом — слегка высокомерным зубрилой, любящим сарказм, но приветливым рядом с друзьями. Звучало очень просто, быть самим собой, но на самом деле это оказалось сложнее всего, ведь в отличие от чужих выдуманных образов изначальный «я» давно стерся из памяти, растворился в чернилах и утек растаявшим снегом. — А помнишь, ты раньше смеялся во сне, — вспомнил как-то Уолт, раскинувшийся утром на кровати. — А после второго курса вдруг перестал. Мои угрозы задушить тебя были слишком убедительны. — Не помню, — засмущался Барти у себя. С пяти утра он делал пометки в учебнике по зельеварению и впал в такой транс, что реплика Уолта заставила его вздрогнуть. — Тебя потом будто бы подменили. Эти твои стишки… Барти отвлекся от зельеварения, вспомнив Кэмпбелла. Вспомнив старые альбомы Сильвестра Уайта, теперь на грани сумашествия . Мать и отца, с которыми раньше были не самые плохие отношения. Раньше все было намного лучше. И у него получится отчасти это вернуть, если постараться. Стараться предстояло много, фронт работ выглядел практически нескончаемым. Но прежде всего Барти хотел извиниться перед всеми, с кем обходился грубо. Ну, почти со всеми — с теми, кто был этого достоин. Роули, например, в этот список не входил, Дарий Багдади тоже. Он начал с Винни. Как раз подвернулся удобный случай: Винни красил в их комнате ногти, распространяя запах красного лака на на ярды вокруг. В другой раз Барти бы наорал на него, но сейчас он сделал глубокий вдох, находя запах лака не таким уж противным, и сказал: — Эй, Винни. Ванесса сегодня оставила тебя одного? Слово «извини» драло рот и отчаянно цеплялось за зубы. Винни вскинул голову и покаянно опустил взгляд, завинтил длинную белую крышку. Его волосы после Рождества успели отрасти на пару дюймов. — Не всегда же она будет рядом, решил побыть самостоятельным. Я сильно мешаю? — Нет, крась дальше, — Барти помотал головой и присел около своей кровати, доставая из чемодала чистые свитки пергамента. — Я скоро ухожу. — Хорошо. Винни вернулся к усердному раскрашиванию ногтей на правой руке. Покопавшись, Барти встал в полный рост с зажатыми подмышкой свитками. — Эй, Винни, — неловко начал во второй раз. Винни посмотрел на него, робко приподнимая брови. — Ты же не скажешь никому из своих, что я ногти крашу? — спросил он. — Я бы не хотел, чтобы тебе оторвали руки, — пошутил Барти. — Слушай, Винни. Я раньше вел себя, как… не очень… Я бы не хотел, чтобы ты в чем-то на меня обижался или что-то в этом роде. — Я не обижаюсь или что-то в этом роде, — к Винни наконец-то вернулось нейтральное выражение лица. — Все привыкли, что ты кактус, никто давно не обижается. — Понятно, — от стыда у Барти загорелись уши. — Все равно извини. — Хорошо, — он кивнул, и кисточка съехала. — Черт… Что это на тебя нашло? В поседние недели в тебя будто ангел вселился. Барти уже стоял в дверях. Стиснув бумагу, он обернулся: — Вполне может быть, — в ответе сквозила привычная доля иронии. — Скоро крылья прорежутся. Винни подавил смешок и подмигнул ему. — Кто ждет твоих извинений, так это Джон. Сходи, он сейчас в своей комнате, — сказал он, докрашивая мизинец и помахивая рукой, чтобы лак быстрее высох. — Спасибо. Закрыв дверь, Барти пошел вниз. Как можно дальше от боя гитары. Следующей, у кого он хотел попросить прощения, была Женевьева. Подумав, Барти пришел к выводу, что его слова были немного резки, и ему нельзя было трогать ее руку без разрешения. Но извиняться перед девочкой, к тому же такой скрытной и хрустально-хрупкой, казалось испытанием сложнее, чем подойти к Джону: одно неправильное слово, и она рассыплется в звездную пыль, моргнуть не успеешь. За ужином Барти сел напротив Женевьевы, устало ковырявшей ревеневый пирог с овощами, и тоже сделал вид, что ест. Он промахивался вилкой мимо рта, поглядывая на одноклассницу из-под своей чистой и красиво уложеной челки, и пытался придумать, как же к ней подступиться. Она выглядела сонной, если не замученой: волосы без блеска, потухшее бледное лицо с тенями под кругловатыми глазами. Чем-то Барти она напоминала лягушку, хотя рот у нее большим не был. Таких лягушек, большеглазых и с ресницами, рисуют в детских книжках. Там они наряжаются в платья, украшенные цветами, и поют на кувшинках квакливые песни, хотя Барти не мог себе представить, чтобы Женевьева пела. Лягушка из мрачной сказки. Расковыряв пирог, она встала, не съев ни кусочка. Барти подумал, что в ее состоянии ей было бы лучше немного поесть, но ничего не сказал и тоже встал. Ему даже стало ее немного жалко. Наверное, она жутко мучалась, раз выглядела так без особой учебной нагрузки: насколько он знал, ее дополнительными предметами были только маггловедение и уход за магическими существами, не самые напряженные уроки. И даже так она умудрялась учиться спустя рукава. — Ж… Женевьева, — окликнул он ее в вестибюле. Вздрогнув, она обернулась и, увидев его, как-то съежилась. Барти остановился в пяти шагах от нее. — Извини, что нагрубил тогда, — быстро сказал он, пока слова не вгрызлись во внутренние стороны щек. — И за то, что взял твою руку тоже. Я не должен был так делать. Женевьева не смотрела на него. Барти видел, как ей хочется встать на первую ступеньку и уйти от него подальше. «Я тебя понимаю» — усмехнулся он про себя. — Ничего страшного, — неразборчиво сказала она, пятясь. — Ничего страшного… Она ушла от него, оставив за собой невидимый шлейф таинственности и недосказанности. Возвращаясь в башню окольной дорогой, Барти не мог перестать размышлять о том, в чем же кроется ее секрет и почему мир рядом с ней искажается, ощущается таким неправильным. Он вышел в коридор Лаверны де Монморанси и втиснулся в узкий секретный лаз, проходить через который с каждым разом становилось все труднее. В одном месте кривые стены касались сразу его спины и груди, и он протискивался, нещадно пачкая мантию пылью. Барти остановился в центре каменной утробы замка и закрыл глаза, прислушиваясь к его дыханию. Где-то бежала вода по трубам, скрипели мыши. Вдалеке переговаривались потреты и кто-то ходил по синим истертым ковровым дорожкам. Привидения, эльфы, люди, портреты, кошки, лягушки, мышки, совы. Сотни душ. И Барти с ними вместе. Раньше узкий коридор вселял страх, желание поскорее выбраться из него, но сейчас Барти чувствовал себя как никогда безопасно. Будто он регрессировал до младенца, и его обнимали материнские руки, настолько безопасно. Он попытался набрать воздуха до отказа, но стены сдавили грудь, одаривая легкие болезненным уколом. «Тебе нельзя дышать, Барти» — шептали они. — «Нельзя дышать, пока ты не извинишься перед Джоном». И Барти задержал дыхание. В чем заключалась истинная причина его ссоры с Джоном?

Выдох.

В том, что Барти не захотел разделять с ним его музыкальное увлечение — это лежит на поверхности. Вершина айсберга.

Глубокий вдох. Сердце как-то больно бьется.

На самом деле Джон не говорит с ним, потому что Барти общается с Регулусом Блэком. Но Уолт ведь тоже общается с Регулусом. И с Эваном и со всеми остальными слизеринцами в десять раз больше, а Джон продолжает дружить с Уолтом. Уолт отлично маскируется. Барти стоит у него поучиться.

Выдох. Глубокий вдох. Это в глазах темно или так было изначально?

Джон хороший парень даже без притворства. Да, он магглорожденный, но Барти изначально не хотел бороться против магглов. Все эти дела со слизеринцами сбили его с толку. Заставили забыть об изначальном плане. План.

Выдох. Глубокий вдох.

Им нужно проработать план тщательнее. Он извинится перед Джоном, а потом пойдет в библиотеку и найдет что-нибудь нормальное про политическое и экономическое устройство мира. Он привлечет к этому Уолта, и вместе они вернутся к истокам. Они не дадут Регулусу, Эвану и всем остальным себя одурачить. Никогда. Пришла оттепель, и замороженное сердце Барти ожило. Он вышел в основной коридор, мелко дыша и прокручивая затекшие плечи. В гостиной было многолюдно. — Эй, Джон? Он говорил с пустотой. Джон не смотрел на него. Значит, тогда пустота не Джон, а Барти? Но Пандора машет ему, значит он существует. Или нет? — Эй, Джон. Извини меня. Говорил ли он это на самом деле? Джон по прежнему не смотрел на него. Либо он глухой, чего логически не может быть, либо слова остались во рту Барти, и он просто молчал перед ним. Но, вероятнее всего, Джон просто не хочет его прощать. — Я поступил по-свински и хочу перед тобой извиниться. Я хочу быть всем нормальным другом.

Все знают, что ты кактус.

Были ли все его извинения напрасными? Кажется, никто не оценил их. Поздновато втягивать колючки и эволюционировать из свиньи в человека. Или все-таки нет? Воздуха в гостиной вдруг не стало. Как сквозь вату Барти пробился к выходу и вернулся в узкий коридор за гобеленом. Согнув ноги, он кое-как сел и позволил замку сжать себя, сделаться с ним единым целым. Маленькая слезинка быстро пробежала по его щеке и быстро высохла. Веки не дрожали, глаза оставались сухими и открытыми. В голове стоял монотонный гул нерасчлененных мыслей. Ему хотелось остаться здесь навсегда, но в то же время выйти на крышу и покричать что-нибудь в небо, сделать что-нибудь несуразное — сбрить брови, покрасить волосы в зеленый, надеть сумасшедшее платье. Привлечь к себе внимание. Сбросить колючки и перестать быть кактусом. Он хотел, чтобы Пандора обняла его и сказала, что у него нормальный нос, что он не бесчувственный, хороший человек. Хотел, чтобы Джон и Аксель снова с ним разговаривали, будто ничего не было. Чтобы Винни не боялся, что он может наябедничать. Чтобы Женевьева не шарахалась от него. «Много хочешь» — прошептали стены. — Да, — выдохнул Барти. — Но я, черт возьми, все это получу.

***

ЭРИДАН БЛЭК ПОДРЫВАЕТ К СЕБЕ ДОВЕРИЕ

Эридан Блэк из печально знаменитого рода Блэков не так давно добился расположения Министерства Магии и встал в штат агентов, однако теперь его положение там находится под угрозой. Не так давно был задержан один из соратников группы убийц — Роберт Уилкис, выпускник Хогвартса прошлого года, не успевший застать нововведенный предмет «Политика, Право, Экономика». Группа мучителей магглов бросила его, надеясь отвлечь внимание и сбежать самим, и вчерашний школьник глупо попался старшему аврору Аластору Грюму, после чего был передан Отделу Магического Правопорядка для установления личностей соучастников преступления. Агент Блэк, участвовавший в поимке, все время его заключения находился в отделе, после чего Уилкис бесследно исчез… Барти закрыл «Ежедневный пророк» и без зазрения совести поставил на него грязноватую бутылку кетчупа. Они с ума сошли? Профессор Блэк — один из тех, кому как раз-таки можно и нужно доверять. Усомнившись в своем зрении, Барти вытащил газету и повторно пробежался по колонке на одной из последний страниц — вдруг у него после чтения трех правовых талмудов зрение повредилось? Но нет, буквы были теми же самыми. Но зато в последнем абзаце говорилось, что за профессора Блэка вступился сам Дамблдор, а тем, за кого вступается Дамблдор, обычно дают помилование. «Этим журналистам только бы придумать заголовок» — недовольно подумал Барти, вспоминая последнее интервью Сильвестра Уайта . Вообще, читать журналы и художественную литературу времени было ноль. Барти всерьез занялся изучением правительственных систем и всего такого умного со множеством непонятных слов. Некоторые были знакомы из уроков профессора Крика, которые он слушал вполуха, некоторые приходилось выискивать в словарях и выписывать значение в отдельную секцию блокнота. Зато Уолт с большим энтузиазмом подключился к делу и даже начал вырисовывать у себя какие-то схемы, пока что понятные только ему одному. Иногда Барти задумывался, как было бы хорошо учиться в одно время со старшекурсниками начала семидесятых, не имея под носом никаких посторонних забот. Они выпустились, имея сотни возможностей, а Барти, похоже, выпустится в разгар войны. Все стремилось к этому. Вторая половина четвертого курса оказалась намного тяжелее первой, все рейвенкловцы сидели по уши в конспектах. Тем не менее Барти ухищрялся изворачиваться и постепенно вливаться обратно в коллектив: так сказать, возвращать подорванное доверие. «Конечно, я объясню тебе», «без проблем, держи», «прости, я сейчас не могу поиграть с тобой в шахматы, но как насчет воскресения?», «ого, классно рисуешь» и тому подобное. В середине марта даже Ванесса стала улыбаться ему при встрече. Только Джон продолжал холодную войну, и Женевьева тоже молчала, но для нее это нормальное состояние. Суд над Эриданом Блэком прошел через пень-колоду. Профессор Дамблдор отстоял его невиновность, но отец Барти нашел, к чему придраться, и в итоге Блэку назначили полугодовой домашний арест — не в поместье Блэков, и на том спасибо. В качестве охраны к нему приставили мракоборцев. — Идиоты, — фыркнул Регулус. — Огонь по своим. Они стояли у бесстекольного окна Астрономической башни в воскресный полдень. От запаха марта можно было задохнуться, и Барти активно этим занимался. — Так Блэк не с нами? — спросил он, почесывая носком туфли ногу через брюки. Регулус позвал его, подбросив записку на последнем совместном предмете в пятницу. «Очень романтично» — подумал тогда Барти. — Конечно нет, — возмущенно отозвался Регулус. Он держался в нескольких футах от Барти, не позволяя себе лишних телодвижений. Настоящая мраморная статуя. — Ты помнишь третий курс? Налицо собачка Дамблдора. Мы восемь лет назад выжгли его из гобелена. — Мало ли он двойной агент, — огрызнулся Барти, пока ему не припомнили его открытую позицию на третьем курсе. — Хотя мой отец настолько одержим преступниками, что не удивлюсь, если он скоро мою мать посадит на паранойе. — У министерских магглолюбцев одна мантра: если Блэк — значит виновен, — негодовал Регулус. — Ну ничего — когда мы придем к власти, все будет наоборот. — Посадишь меня? — усмехнулся Барти. — Пока не знаю, — с серьезностью ответил Регулус. — В зависимости от твоих действий в достижении высшего мира. Но все министерские точно полягут. Барти прикусил губу и посмотрел в светло-голубое небо, где кружили стаи черных птиц. Ему было неловко здесь находиться — если их поймают, дадут отработки, а ему совсем некогда их посещать. В последнее время он старался не нарушать ни одного школьного правила, даже комендатский час. — А что конкретно ты подразумеваешь под высшим миром? — помолчав, спросил Барти. — Правление чистокровных, конечно, — Регулус посмотрел на него, как на идиота. И с легким недоверием. Барти отвернулся. Пока они наедине, было бы лучше начать убеждать Регулуса в обратном, но его решительный настрой отпугивал от любой попытки. Мозг собеседника оказался слишком промытым для любых адекватных объяснений. — Слышал, род Блэков самый чистокровный из всех оставшихся, — сказал он, лишь бы что-то сказать и не ополчить против себя Регулуса. — Наверное, вас изберут самыми главными. — На самом деле, главнее не кровь, а действия, — Регулус с важностью гуся посмотрел на него, будто Барти был его несмышленым учеником. — Мои родители поддерживают восстание, но сами не участвуют, только спонсируют. А моя кузина Беллатрикс… — вдруг он похолодел. — Только попробуй рассказать отцу. Я убью тебя. — Я и не думал, — притворно оскорбился Барти. А может, и не притворно. С отцом он точно не собирался иметь никаких дел. — Если с ними что-то случится в ближайшее время, пеняй на себя. Находясь на Астрономической башне наедине с Регулусом, Барти счел, что его достаточно просто скинуть отсюда вниз. Каким бы милым и невинным иногда не казался Регулус, он мог творить по-настоящему ужасные вещи. Как злопамятная домашняя кошка. «Я слишком частно сравниваю людей с животными» — подметил про себя Барти, и впредь решил так по-меньше делать. — Как дела с твоим бывшим братом? — сменил он тему. Регулус покривился, словно попробовал ложку лимонного сока. — Он исключен из Блэков, мы о нем не говрим. И тебе советую, только язык запятнаешь. — Он сделал непонятный отряхивающий жест кистями. — Ты, кстати, знал, что родственно связан с Блэками? — Знал, конечно, — Барти вытащил из памяти смутную фотографию одной из бабушек, не застаной при жизни. — Помни о связи крови. Регулус замолчал. Он стоял, оперевшись локтями о каменный подоконник, и смотрел куда-то вдаль. Потом он выпрямился и положил руку Барти на плечо: — Все чистокровные связаны друг с другом. Путаница с магглами рушит эту связь и лишает нас силы. Когда они вымрут, мы образуем единое идеальное общество. У запястья его кисть поросла тонкими черными волосками. У каждого в голове выстроилась своя концепция идеального общества, за которую этот каждый был готов бороться до конца. Каждый был так упрям, что никогда не признает чужую точку зрения. [Фрагмент ночной переписки с Пандорой Олливандер] Ты не спишь?

Нет. Но я не пойду в гостиную, уже почти сплю. Ты заставил взять меня перо и чернила, садист.

Извини, могла не отвечать. Я просто хотел сказать, что невероятно рад, что мы общаемся. Лучше подругу, чем ты, сложно представить.

Как мило. Если это все, я ложусь спать. Чернила очень неудобно держать на кровати.

Я хотел у спросить, что ты думаешь о противостоянии радикальных чистокровных и Министерства Магии? Помню, мы говорили когда-то давно об этом, но столько всего поменялось. Знаю, ты против убийств и насилия, но мне интересно именно твое мнение касательно предполагаемого превосходства чистокровных над всеми остальными, включая полулюдей и другие виды.

Я думаю, это «противостояние» высосано из пальца, чтобы настроить не самую умную среднюю массу к военному перевороту. Знаешь, дать им цель для ненависти, мотив убивать и двигать верхушку, пока та ничего не делает. Так ведь и раньше было, в других войнах. Никакая диктатура не поддерживается одним культом личности, нужно что-то еще.

Я не думал об этом с такой стороны. Звучит разумно. Если подумать, вся эта пирамидальная цепочка “лучших чистокровных” нацелена только на преумножение их несметных галеонов и возвращения рабства (помимо эльфов). Но мне кажется, ничего у них не получится: если они зайдут слишком далеко, весь адекватный свет ополчится против них: Америка, остальная часть Европы, даже восточные республики.

А если они все-таки окажутся сильнее? Мне сейчас даже стало немного страшно. Вдруг у них все получится?

Не получится. Они посеяли качественные зерна убеждений в головы многих чистокровок, но мы все еще способны похерить урожай. Не прямой войной, но ударами исподтяжка. Как-нибудь переманить их на свою сторону, предложить что-нибудь лучше.

И что ты можешь предложить лучше мирового господства, на которое они рассчитывают? Не все так просто. Их никогда не переубедить и они никогда не оступят, поэтому им одна дорога уготована. В Азкабан. Барти, я теперь не смогу заснуть. Зачем ты начал писать о таком?

Оно постоянно у меня в голове. Я только и думаю, как перехватить их руки и сделать мир идеальным.

То есть, ты тоже хочешь получить абсолюнтую власть? Немногим же ты их лучше.

Хочешь сделать хорошо – сделай это сам. И я ведь не хочу никого убивать.

Сейчас нет. А потом свихнешься и начнешь творить всякую хуйню, как Отталин Гэмбл.

Сравнила тоже. Чем плохо желание сделать мир лучше?

Тем, что нам по четырнадцать и мы мало что понимаем. Оставь это своему отцу

А я-то думал ты будешь моей правой рукой.

Правой рукой, вскинутой к солнцу?

Я против этого. Ты не понимаешь?

Ладно, спокойной ночи. Спасибо за пищу для размышлений.

Спокойной ночи. Барти, Ты давно не писал, я начинаю беспокоиться. У тебя все в порядке? Дома все хорошо, хотя я сомневаюсь, что тебе это интересно. Тем, что ты обижаешься на нас и наше желание сделать тебе, как лучше, ты только показываешь свою незрелость. Мы думали, ты вырос и с тобой можно вести диалог, как со взрослым человеком. Признаю, я долго тянула с тем, чтобы отпустить твое детство, и это не могло не повлиять на тебя, прости. Но давай уже признаем ошибки друг друга и вернем хорошие отношения. Я не могу смотреть, как ты отдаляешься от нас. Возможно, каждой матери суждено пройти через это, но я не оставляю надежды пропустить этот этап.

Твоя мама

Мама, Извини, что не писал. Я делал это не из-за какой-то обиды, а потому что был занят всеми предметами, которые вы на меня навалили. А так у меня естественно все в порядке, что может случиться со мной в Хогвартсе? Здесь только я, учителя и такие же выросшие взрослые люди, которых зачем-то запихнули в школу. Возможно, кто-то тоже перегибал палку с заботой о них, сделав их слишком инфантильными и незрелыми, чтобы вести диалог с нормальными людьми. Но я надеюсь, они признают свои ошибки и смогут создать хорошие отношения. Я уже создал — с теми, кто хотел этого всегда, а не выборочно. Кому я нужен не по кусочкам, умным и красивым, а такой, какой есть. Еще раз извини за то, что “отдаляюсь”. Этого этапа уже не избежать. Можешь попробовать показать это папе. Все равно он не прочитает. Ему слишком плевать на меня настоящего. Барти, Мне очень жаль, что у тебя сложилось о нас такое мнение. Больше не будем тебя беспокоить.