Печальное отражение

      Рука с ремнём заносится для очередного удара.       Россия зажмурился в ожидании боли в любой точке своей спины. Отец зол на него. Вот раздался свист и громкий шлепок кожаного ремня о бедро. Кожу начало сильно жечь в месте, куда до этого пришлось ещё три удара. Мальчик вскрикивает, и из глаз начинает течь ещё больше слёз. Пьяный в стельку Союз кричит на него что-то нечленораздельное и вновь бьёт его ремнем, только уже по лопаткам. Это продолжается так долго, что Россия и не помнит с чего всё началось. — Ты настолько никчёмный, что не можешь даже тихо сидеть, пока я занят?!       А, нет. Благодаря отцу он вспомнил… Россия сидел в своей маленькой комнатке и пытался рисовать тупыми карандашами. Ему страшно издать громкий звук и заставить своего личного Сатану прийти к нему с очередными криками и ремнём наперевес. Карандашам уже давно требуется заточка, но кому они нужны, кроме него самого? И чтобы ими можно было рисовать, приходится грызть древесину. Таким образом он догрызался до грифеля карандаша и продолжал рисовать что-то на подобии доброго отца, обнимающего двух братьев, маленькую Беларусь и его самого. Рот уже был забит неприятным вкусом дерева вперемешку с грифелем, а язык наверняка уже не пойми какого цвета. Увлёкшись рисованием, он случайно порезал бумагой ладонь. Кровь начала обильно течь, заставляя ребёнка впасть в своего рода панику. Лёгкую, но всё равно пугающую. Вдоль ладони шёл небольшой надрез, который отдавался острой болью.       Россия вскрикнул, но тут же заткнул рот, и начал дуть на неё, дабы та поскорее перестала болеть, слегка поскуливая от неприятных ощущений. Порез оказался очень глубоким и, скорее всего, заживать будет дня четыре. — Я начинаю жалеть, что не придушил тебя раньше!       На этот «шум» и пришёл взбешённый отец, так как младший оторвал его от очень важного дела. Если же быть точнее, то от выпивания алкоголя и просмотра тупых передач по телеку. Сейчас же виновник сея торжества был зажат между батареей и кроватью, моля о прекращении избиений и плача от боли. — П-простите! Я-я не хотел Вам м-мешать!       Россия начинает верить, что он и вправду виноват. Он начинал дрожать, если просто видел своего отца в нетрезвом состоянии. Таких, как Союз современники называют обычно «Шкаф» или «Амбал», из-за его по-настоящему большой фигуры. Широкие плечи и огромная грудь выделялись издалека, и не заметить их обладателя очень сложно. Его лицо обычно не озаряют эмоции, кроме всегда злого «Посмотришь косо — умрёшь». При первом же взгляде на него бросается шрам, проходящий поперёк левого глаза, историю коего Союз тщательно скрывает. Колоритные глаза сине-голубого цвета выделяются на всегда хмуром лице. Постоянно опрятный внешний вид заставляет его уважать. Он и вправду могучая держава, размеры которой внушают страх, но это никак не мешает ему пить каждый вечер и убиваться в хлам. — П-прошу, не надо, отец!       Союзу же совершенно плевать на лепет и мольбы своего сына, и он продолжает бить и отыгрываться на нем, но уже с большей амплитудой размаха, хотя куда уж больше? Бляшка ремня проходится ещё раз по спине младшего и удары обрываются, а за спиной слышится лишь тяжёлое дыхание. На это маленький русский хотел обернуться, но из-за жгучей боли во всем теле так и не смог этого сделать. И, наверное, это даже хорошо, ведь иначе он бы встретился с яростным взглядом его отца, который явно не хотел на этом останавливать «воспитание» нерадивого сыночка. Но что-то всё же заставляет его остановиться. Мольбы России услышаны, чему тот несказанно рад, пускай и не показывает этого. В какой-то момент Союз просто развернулся и ушёл из маленькой обители младшего, оставляя всё как есть. Ему нет никакого дела, что будет с этим избитым телом. — Скорее всего вспомнил о недопитой бутылке коньяка на столе и решил вернуться, — проскользнула усмешка в голове мальчика над причиной своего спасения.       Он был почти уверен, что именно поэтому закончился его ад, и личный тиран ушёл ненадолго, позволяя зализать новые раны. Поблагодарив злую судьбу хотя-бы за такое спасение, он еле встал с грязного пола, слегка пошатываясь. Спина всё ещё сильно болела. Скорее всего, это дали о себе знать синяки, полученные до этого, ещё не успевшие до конца затянуться.

***

      За что же такая жестокость? Вполне закономерный вопрос для этой ситуации. Ответом будет одна история из прошлого и все вытекающие из неё последствия. Такое поведение отца стало обыденностью после громкого «Я не буду коммунистом!» от России. Безусловно, русский был не единственным ребёнком, но по традиции нужно, чтобы наследником был первый ребёнок в семье. Кроме него у Советов было ещё трое детей, которые могли бы встать на пост приемника, но никто из них не был первенцем, а значит и заменить старшего они не могли.       Даже если бы его — Россию — убили, то ничего бы не изменилось. Разве что СССР лишился бы какого-либо продолжения развития своей страны, и её бы просто разобрали на куски, когда он ушёл в отставку.       После тех слов Союз перестал обращать какое-либо внимание на своих детей и свой образ жизни. Но это оказалось сказкой по сравнению с продолжением сей истории. Дальше он начал нередко поднимать руку и кричать на своих детей. Больше всех попадало России, ведь именно он был виновником разлада с самого начала. Младшие тоже попадались под горячую руку отца и прекрасно понимали чувства старшего брата, когда он не мог ходить из-за боли в теле или заикался после очередной попойки отца.       Однажды к ним заходила Югославия и застала не самую приятную картину. Маленький Россия стоит перед СССР, прикрывая собой своего младшего брата Украину, Казахстан и сестрёнку Беларусь. Сам же Союз стоит, обливает их бранью и периодически бьёт ремнём Россию, так как до младших он дотянуться не может. Ну, или не так уж важно было, кого бить.       Увидев отношения отца к своим детям, она, будучи законной матерью, забрала их к себе. Ей не удалось забрать только Россию, ведь он должен занять место Союза, а значит обязан остаться с ним. Он помнил грустный взгляд своей матери и видел в нём море сожаления и сочувствия. Он помнил, как плакал и не понимал почему его сестру и братьев забирают, а его одного оставляют с этим тираном. Он помнил, как рвался к ней и то, как сильно держал его отец рядом с собой, не давая сорваться в их сторону.       Большой двухэтажный дом стал каким-то пустым. Он изменился, превратившись в тень прошлого себя. Одни комнаты стали пустыми, в которые больше было невозможно заходить без страха; другие же комнаты начали захламляться и покрываться толстым слоем пыли. Многие из них были закрыты и больше не открывались с ухода их маленьких хозяев. Мебель из комнат так же покинула этот дом во время ухода жильцов. Эти помещения обрели новых хозяев, вот только уже в виде пауков и других насекомых.       Прекрасный когда-то сад за окном, в котором так любил работать отец, стал так же заброшен и весь зарос сорняками. Благо в этом доме всё ещё работал свет, каким-то чудом — ибо никак иначе не скажешь — поставлялась чистая пресная вода и электричество в целом. Эх, а Россия всё ещё помнит это здание, как дом, в котором всегда слышался смех, вкусно пахло, было уютно и приятно.       Развлечением для юного наследника стали эти самые карандаши и бумага, за которую он получил от своего отца. Также одиночество разбавлялось различными книгами, которые Россия едва ли понимал.       Постоянный запрет на выход из дома только давил на мальчика. В самом здании, конечно, передвигаться можно, но очень опасно, если отец дома. Поэтому юный пионер ждал, когда он уйдёт на работу или пить со своими собутыльниками. Зачастую он не мог даже пойти нормально помыться, так как не было ничего для этого, кроме воды. Даже банального мыла! С едой приходилось тоже туго. Отец запрещал есть еду, ссылаясь на то, что он и так даёт слишком много для того, кто не приносит в дом ничего полезного.       Сильный удар пришёлся по здоровью и телу. Дух упал, а тело было истощено от таких голодовок, но что ему оставалось делать? Выбора-то у него нет.       Ещё не сформировавшаяся личность пошла крахом перед отцом. Он считал многое нормой, что для любого другого ребёнка казалось бы дикостью. Для него нормально выслушивать от отца о своей нерадивости; о том, что такому, как он, и смерть подарком будет; что нет он от него пользы и лишь одно разочарование… Но даже после этого Россия искренне любил своего отца, ведь маленькое сердечко верило, что надежда не угасла…       Если СССР вдруг станет плохо, то он уже рядом со стаканом воды и таблеткой обезболивающего. Сам социалист на это не обращал внимания, списывая на подлизывание, и, когда выздоравливал, продолжал избивать сына, попутно надавливая на него психологически за это самое «подлизывание».       С тех самых пор прошло уже… А сколько уже прошло? Россия не знает даже какой сегодня год, не говоря о том какое сегодня число и месяц! Он может лишь примерно понимать какое время года по погоде. С тех пор прошло уже четыре зимы. Пожалуй, это всё что он может об этом сказать. Единственное, что он помнил — возраст на тот момент; лицо напуганной до смерти своей младшей сестрёнки и слёзы на глазах братьев. Ему было семь лет, а теперь ему… одиннадцать?

***

В настоящем

      РСФСР направился в сторону комода у стенки, чтобы достать оттуда что-то, что могло бы помочь ему от боли, и, по возможности, могло обработать раны от всякой заразы. В его волшебном ящичке он смог отыскать только перекись водорода. Уж лучше это, чем ничего, верно? Спину он, конечно, обработать не обработает, но вот рессечённую кожу на руках и ногах он точно сможет!       Тихо шикая от боли, так чтобы отец не услышал, он всё-таки закончил с этим не самым приятным занятием.       Слегка повернувшись в сторону зеркала, Россия увидел маленького мальчика на полу с окровавленной спиной, кучей синяков на теле, различными ссадинами, царапинами и ужасными гематомами. Глаза, которые ярко выделялись на бледном лице, мягкого светло-орехового цвета были прикрыты русыми ресницами и такой же русой чёлкой, хоть под глазами и залегли глубокие мешки, которые всё равно было видно.       Потрескавшиеся губы так же худо смотрелись на этом белом личике. Вздёрнутый носик и впалые щёчки выглядели очень жалобно. Некогда пушистые, красиво уложенные локоны больше походили на гнездо, не давая полностью увидеть измятое личико. На ногах короткие тёмно-коричневые шортики, в то время как верх парня ничего не прикрывало. Босые ножки были вытянуты вперёд, между которыми были упёрты в пол руки.       Комната была устроена так, что сзади него была стена и вход в саму комнату, что через зеркало можно было разглядеть чем занимается человек в соседней комнате. В другом углу комнаты стояла старая и потрёпанная временем кровать, а напротив неё шкаф, который редко служил по назначению и чаще использовался для места, куда можно спрятаться, коль отец, выпивал слишком много, шёл явно с не самыми благими намерениями в его комнату. Голые стены и пол дополняли и так удручающую атмосферу в комнате.       Парень напрягся всем телом, услышав шаги в соседней комнате. В зеркале он увидел лишь отдаляющуюся все дальше спину. Напряжение спало, когда он услышал открывающуюся дверь холодильника. Мышцы давно начали неметь из-за долгого нахождения в одной позе, поменять её парень решился только сейчас. Максимально тихо Россия встал и направился в сторону своей кровати.       Надежда, что этот день совсем скоро закончится, становилась всё ярче по мере приближения к кровати, но вдруг Россия услышал, что кто-то слишком чётко направляется в его комнату.       Ожидая, что ему всего-навсего показалось, он застыл на месте в паре метров от постели. Но вера на спокойное завершение дня и боли разбилась в пух и прах, когда в комнату зашёл отец с бутылкой алкоголя.       Младший, повернутый спиной к отцу, хотел взвыть от разочарование. Он только закончил с ранами от ремня, как его снова ожидают побои от рук самого близкого человека. Вот его хватают за волосы и тащат по полу в сторону соседней комнаты, которой являлась гостиная.       Помещение, захламлённое бутылками от разного вида алкоголя выглядела не менее «радужно», чем его комната. Большую часть занимает диван и два кресла по бокам от него. Перед ним стоит небольшой столик, заставленный бутылками. Напротив дивана стоит телевизор в центре югославской стенки.       На полу красивый ковёр тёплых цветов с интересным узором, на котором так же валяются бутылки из-под пива и водки. Старая лампочка еле освещает помещение желтоватым светом. Стены здесь так же пусты, как и в комнате младшего. В шкафу стоит куча мелких побрякушек, начиная от статуэток и заканчивая чайным сервизом, хоть как-то украшая помещение.       Такую гостиную принято называть классической, если, конечно, не считать везде разбросанный мусор и кучу грязи. Убирается Россия редко, но все же иногда он это делает, чтобы можно было передвигаться по этажу.       Его тело бросают где-то в центре комнаты, отпустив грязные волосы. Всё, что ему остаётся, так это встать и внимательно слушать дальнейшие поручения или очередные крики отца. В голову сразу ударили воспоминания прошлого нахождения здесь, а именно то, как в него быстро летели пустые бутылки пополам с остальными вещами, что были под рукой старшего, вперемешку с благим трёхэтажным громким матом.       Впрочем, это уже привычная для него картина. Вспомнилась такая же ситуация, когда он впервые остался с ним один на один. Именно в тот день он получил первые достижения из разряда «Молчи, и всё будет хорошо», «Хочешь быть целым и здоровым? Учись становиться невидимым и дышать через раз», ну, и другой комплект советов по выживанию в этом доме. — Пора отдавать мне долг за крышу над твоей жалкой головой, ты так не думаешь, выродок?… Приберись и приготовь завтрак. Тебе лучше вести себя тихо, пока я буду спать…— смог понять Россия из ужасно тянущихся слов, которые он смог еле связать в предложения, — Будешь шуметь, то я встану, сука, и ты ляжешь. Надеюсь, я ясно выражаюсь?! — крикнул под конец своего монолога Союз и ушёл в свою комнату, не давая и шанса ответить младшему. — Что ж… Видимо сегодня я снова лягу спать очень поздно…— единственная мысль, появившаяся в голове, прежде чем пойти выполнять все приказы отца.

***

      Приятный запах наполнил весь дом, как когда-то было в прошлом, навевая уже забытый уют в этом доме. Гостиная была в относительном порядке, а мешок с пустыми бутылками стоял у входа в дом, как бы намекая, чтобы его не забыли выкинуть.       Сам же Россия стоял сейчас по центру кухни с улыбкой до ушей, довольный результатом. И когда РСФСР уже хотел выключить везде свет, вспомнил об одном деле, совсем забытом за всей этой работой.       Еле дойдя после ремня до ванной и найдя там упаковку аспирина, он набрал в стакан воды и тихонько пошёл в спальню отца. Он знал, что у него будет безумно болеть голова по утру и этот набор необходим для хорошего настроения в начале дня.       Он тихо вошёл в помещение, осматривая её на предмет какой-либо опасности. Комната его родителя немного отличалась от его собственной. На стене напротив входа в комнату висела карта мира и часы. Кровать с отцом была в дальнем правом углу. Рядом стояла тумбочка, на которой валялись ещё несколько бутылок. На полу, ближе к кровати, был ковёр, но уже тёмно-зелёного цвета. Противоположно кровати было окно, и стоял дубовый шкаф с зеркалами на дверцах. В нем не было много одежды, поэтому пользовались им достаточно редко. По левой стенке, ближе ко входу, был такой же дубовый стол с выдвижными ящиками. На самом столе творился хаос в виде кипы бумаг, ручек и другой мелочи.       Россия подошёл к мирно спящему отцу. Всегда напряжённые черты лица теперь смягчились и стали менее резкими. Тихое бормотание во сне всегда было чем-то привычным для Союза. Подойдя ближе, Россия продолжал рассматривать лицо спящего отца. Оно ему казалось таким… приятным? Аккуратно поставив этот простенький набор ему на тумбочку, Россия наклонился и обнял своего отца за шею. И плевать он хотел, что этот человек несколько часов назад его избивали бляшкой от ремня, желая, чтобы он как можно скорее умер.       Россия его любит и для него это главное. Он — последнее, что осталось от его такой счастливой семьи. Сердце плакало и было готово разорваться. Прямо сейчас ему хотелось прижаться к этой крепкой груди и расплакаться, но нельзя. Иначе отец будет ругаться и снова будет бить. Однако России жалко не себя, а его: родителю ведь наверняка сложно быть великой державой, а тут ещё такой никчёмный сын, который только и делает, что портит настроение. Хочется плакать от бессилия и даже сильнее, чем от боли в теле. Хочется помочь старшему, но в тот же момент страшно получить новые синяки.       Принимал ли Россия попытки суицида? Да.       Но предпринимал он их ради того, чтобы не мешать отцу. Маленькому РСФСР до глубины его детской и наивной души хотелось таким образом помочь, но все его попытки были неудачные. Почему? Отец успевал спасти своего ребёнка от смерти? Нет. Россия просто слабый трус, который боится боли. Он испытывает её каждый день, но все равно не может. Всё, что он сейчас в силах сделать — вот так тихо обнимать отца и плакать ему в шею, пока тот спит.       Россия вылетел оттуда тихой пулей. Когда слёзы уменьшились и спина младшего не вздымалась, будто в припадке, он уже со спокойной душой пошёл в свою комнату. Стрелка на часах давно проскочила цифру два, а это значит, что русский молодец, и если хочет выспаться, то сейчас самое время идти спать. Но у него есть его традиция, время которой сейчас пришло…       Уже минут тридцать мальчик стоит в одном нижнем белье и смотрит на себя в зеркало. Он считает каждый свой синяк, вспоминая то, как он их получил. Это стало своего рода хобби, вместо пения или плавания, как у обычных детей. — «Этот за плохо приготовленный ужин, а этот за… А за что? А… Этот я получил за то, что я ослушался отца и вышел из комнаты», — он хорошо помнил каждый свой синяк,– «А этот я ещё в первый день получил. Боевое крещение!» — подумал РСФСР смотря на уже затянувшийся шрам на руке.

Возможно, где-то глубоко внутри и играло разочарование и отчаяние на струнах души, но их активно и больно глушила детская простота и наивность.