Весна, гроза и сирень

Прогноз погоды, идущий прошлым вечером по телевизору, определённо обманул: вместо обещанной «переменной облачности» началась гроза. Весенняя, свежая, прохладная и непредсказуемая. Сначала небо затянула туча — она волочила своё тëмное брюхо куда-то в сторону леса, подминая под собой посëлок, и устрашающе молчала. Пугала, давила, нависала над крышами домов, клубилась подобно чернющему дыму. То было недолгое затишье: всё живое затаило дыхание в ожидании неизбежного. Затем грянула буря. Началась она с первой молнии, что вспорола эту тучу стремительным когтем: вода ливнем хлынула на посëлок, утробно зарокотал гром, загудел ветер, тревожащий сосны и кроны тонких берëз. Спешащая домой Катя была настигнута внезапным дождëм и им же загнана под узкий навес маленького закрытого магазинчика. — Угораздило ведь, — негодующе скривила она губы, ютясь на крыльце под жалкой шиферной крышей. За минуту, которую бежала до этой убогой конструкции, она успела промокнуть — теперь убирала с лица прилипшие пряди мокрых волос и зябко ëжилась. Пальцами провела по нижнему веку и цыкнула, увидев на подушечках тëмные разводы. — Ну чëр-р-рт, — по-диковатому злобно зарычала Катя, понимая, что зря выпрашивала у матери тушь для ресниц. И зеркала не нужно, чтобы понять, какие чернильные пятна теперь под её глазами — успешно они превращают её из лисицы в енота. Права была мама: надо было не у подружек торчать после школы, а домой идти. К концу восьмого класса весенние грозы участились, что, однако, не помешало Кате легкомысленно не взять с собой зонт. Только узкая шиферная крыша ограждала её от дождевой воды, которая едва ли не сплошной полупрозрачной стеной лилась на посëлок. Лужи на дороге от сильного дождя бурлили и пенились, вздымались пузырями и разрастались с удивительной скоростью. Пахло озоном и цветущей сиренью. Наверняка кто-то выглядывает в окно своего дома и мечтательно вздыхает о том, как же красива эта бурлящая энергией стихия, эта буйная, переменчивая весна. Кто-то — но только не Катя, сейчас сурово глядящая исподлобья на покрытые вечной рябью пузырящиеся лужи. Ещё теплится надежда, что погода сменит гнев на милость, утихомирит ливень и позволит ей добраться до дома не промокшей до нитки. Однако дождь продолжает идти, барабанит по шиферине, словно задиристо выманивает Катю из-под чахлой крыши, чтобы омыть её своей водой, окатить крупными каплями с головы до самых ног. Катя морщит вздëрнутый нос. Вновь сверкнула молния — её росчерк был подобен хлëсткому удару кнута. Она подсветила вспышкой тëмное брюхо тучи и стала предвестницей грома — он громко, утробно зарокотал следом так, что внутри, где-то в груди, почувствовалась вибрация. Вслед за ним где-то по соседству вдруг испуганно и тоскливо завыла, заскулила собака из будки. Катя, одна-единственная на весь переулок, вполне разделяла эти эмоции. С собачьим воем всё показалось ещё более убогим, чем было до этого. — Да за что?! — злобно завопила Катя как раз в момент грома, с чьими раскатами смешался её голос в единую звуковую волну. И гром, и ливень, и бурлящие лужи, и грязь на дороге, и эта унылая испуганная собака — всё это в один момент так стало раздражать Катю, что она пнула ногой одну из деревянных балок, на которых держалась хлипкая шиферная крыша. В тот же миг пожалела и взволнованно проверила, не стесала ли носок туфли. Угораздило ведь застрять возле этого чахлого магазинчика, а идти напролом не хотелось. Приятный запах озона и цветущей сирени теперь раздражал так, что у Кати со злости зачесался нос. Под лëгкой блузкой бегали мурашки от холода. А мама ведь говорила брать с собой курточку... Продрогшая и озябшая, взбешëнная, как тысяча чертей, Катя топталась на месте, не зная, чем себя занять, пока вдруг не увидела появившегося из-за угла человека. Тот был с зонтом, и Катя сразу воспрянула духом — шанс добраться до дома не целиком вымокшей всё-таки есть! Осталось тормознуть этого единственного прохожего и напроситься в попутчики. Пытаясь выяснить, кто это, Катя прищурилась, однако в завесе дождевой воды виднелся лишь силуэт — не сказать, что особо высокий, но выше её, а ещё стройный и фигурой на взрослого человека не похожий. Скорее юноша, возможно, Катин ровесник. Данный факт её не особо обрадовал — появиться такой озябшей, промокшей и с потëкшей тушью перед кем-то из школы ей не хотелось, но выбирать не приходилось. Среди одноклассников и ровесников из параллельных классов хватало влюблëнных мальчишек, готовых за ней ухлëстывать, однако мысль о том, что она будет выглядеть в чьих-то глазах вымокшим енотом, Катю вымораживала. Хотя можно прикинуться бедной-несчастной, чтобы точно согласились проводить до дома. Катя в предвкушении выглядывала из-под крыши, щурилась, всматривалась в идущего к ней человека и почему-то подмечала, что фигура его уж слишком ей знакома. И походка, и этот синий зонт, цвет которого наконец удалось разглядеть... — Да ну, нет... — в сомнениях едва слышно сказала Катя, а внутри что-то сворачивалось в узел. Тревога и трепет сгустились в грудной клетке и щекотались изнутри. Только не это. Кто угодно, только не Петров. Пускай хоть десять мальчишек из параллели увидят её в таком отвратительном состоянии — она готова даже на это! — но только не Петров Антон. Но в завесе дождевой воды всё отчëтливее виднелся именно он, только-только возвращающийся со школы — после уроков он два раза в неделю остаётся на дополнительных занятиях по рисованию. — Нет-нет-нет! — шипела Катя под нос, смотря, как одноклассник неумолимо подходит ближе. Ей не хотелось выглядеть такой перед ним. Промокшей, озябшей, с влажными волосами и растрëпанной косой, ещё и с тëмными потëками под глазами. Антон словно наслаждался этим ливнем, от которого бесилась Катя: шёл не то чтобы быстро, не торопился бежать домой. Прячась под зонтом и огибая лужи, всматривался через стëкла круглых очков в окружение. Катя знала — так смотрят художники, будто бы только их глазам доступно видеть то, чего не видят другие. Нечто призрачное, эфемерное. То, что непомерно сейчас раздражало Катю, на Антона в то же время не имело никакого влияния. Пока Катя пряталась под навесом, он играл с грозой, забавлялся с погодой, растворяясь в дождливой завесе и водяной дымке — Антон смотрел так, будто высекал в памяти образы подобно полароиду, который вечно таскал с собой. В этой грозе именно он наверняка видел прекрасное, а не только лужи грязи да вой одинокой собаки. На пару мгновений замершая Катя замотала головой, старательно вытряхивая из неё образ и имя Антона, которого за эти два года успела проклясть бесконечное количество раз. Хотелось выдрать из грудной клетки всё то, что этот светловолосый простак умудряется пробуждать одним своим видом; вцепиться пальцами в этот мерзкий сгусток тепла и трепета внутри, впиться ногтями и выкинуть прямиком в грязную лужу под ногами. В Катю были влюблены многие, но в какой же ужас она пришла, когда ощутила влюблённой уже себя. Мерзкое, гадкое, отвратительное чувство. И пусть пропадëт пропадом этот Антон, заставивший её в это чувство вляпаться! Никуда пропадать тот, к сожалению, не хотел, ибо приблизился уже столь близко, что поравнялся со стоящей под навесом Катей. Шёл и смотрел на неё, вынуждая от злости и щекотного трепета скрипеть зубами. Проситься к нему под зонт Катя не хотела принципиально, себе же назло, ибо с отвращением понимала, что в глубине души ей хотелось, чтобы именно этот непутëвый Антон проводил её до дома. Он остановился напротив. Катя стояла под навесом, он — под зонтом, с которого на землю лилась вода тонкими струйками. Взволнованная Катя подобралась, выпрямилась подобно королеве с такой же королевской осанкой и сложила на груди руки, лишь бы не обнимать себя за плечи. Приняла максимально независимый, гордый вид, на деле пытаясь скрыть, что промокла, замëрзла, устала и хочет домой. — Чего тебе, Петров? — с претензией спросила она. Только сейчас наконец заметила, что в одной руке Антон держал зонт, а в другой — букет душистой сирени. Змеиные Катины глаза изучающе сузились: кому это простачок тащит этот вонючий веник? Сирень была красива, просто превосходна — с крупными гроздями трогательного лилового цвета и покрытая каплями воды. Однако признавать эти цветы таковыми, когда букет предназначался отнюдь не ей, Катя не собиралась, поэтому и окрестила это прекрасное безобразие вонючим веником. От мысли, что Антон тащил вот это какой-то девчонке из их класса или параллели, противно заскреблось что-то внутри. Весной мальчишки часто дарили девочкам сирень — недаром ведь она означает первую любовь. Даже Ромка, всё ещё усердно пытающийся подкатить к Полине, притаскивает ей такие огромные букетища, какие даже в ведро поставить трудно, не то что в вазу. Кате многие дарили сирень — букеты разных оттенков и размеров. И ни одного — от Антона. Катя бесится, что нечто внутри неё так глупо ждёт от него хотя бы одной веточки этих душистых цветов. Ну дурость ведь! — Долго ждать будешь, — вырвал её из размышлений голос Антона, и она оторопело захлопала ресницами, тушь с которых смылась прямиком ей на нижние веки. На секунду ей показалось, что тот прочитал её мысли и поспешил ответить — подарю тебе букетик, Катька, когда рак на горе свистнет. Однако всё оказалось вовсе не так, и Антон продолжил: — Дождь до вечера будет идти. Так он про погоду... — Откуда тебе знать? — хмыкнула Катя. — Вчера вообще говорили, что дождя не будет. — А ты прогноз погоды не вечером, а утром смотри, Катя. — Без сопливых разберусь, что мне делать. Захочу — буду здесь до вечера стоять. Любому, и Антону в том числе, ясно — она в плачевном положении и выхода, как такового, у неё не имеется. Катя это тоже знает, бесится, но упрямо делает вид, что именно она сейчас хозяйка положения. Взгляд Петрова вдруг стал каким-то по-тëплому снисходительным, вовсе не задиристым, как у его дружка Ромки, но Катя тут же ощетинилась. Да как этот светловолосый дуралей смеет на неё так смотреть! Будто пролез ей в голову и знает всё-всë. Словно вторя её эмоциям, дождь хлынул сильнее в следующую секунду, и Антон, задумчиво оглядевшись, вдруг перешагнул лужу и встал под шиферную крышу навеса, совсем рядом с Катей, видимо, чтобы переждать. Та, собирающаяся съязвить колкость, только застыла с открытым ртом. — Эй! — взвилась она, смотря, как Антон наклоняет и вертит зонт, смахивая с него оставшуюся воду. — Это мой навес, ищи себе другой! — Угомонись, Кать, — сказал Антон так спокойно, что у Кати со злости задëргался нос. Пуще прежнего бесило то, как он произносит её имя: без недовольства и презрения, а ровно и негромко, и ей нравится, как звучит это «Кать» его голосом — всё ещё ломающимся в переходный возраст, но больше не столь тонким и детским, как пару лет назад. Антон растёт, как и они все. Становится выше, шире в плечах, а ведь в шестом классе Катя была с ним одного роста. Теперь же, к концу восьмого, Антон выше её на полголовы. — Лилия Павловна уже ушла домой, — сказал он, отвлекая Катю, которая заинтересованно косила глаза в его сторону. — Я видел её в окне, когда рисовал. — Угу, — буркнула Катя, до которой, впрочем, информация о матери дошла лишь отчасти: она смотрела на руки Антона, в которых тот держал ручку зонта и букет. На его пальцах пестрели не до конца смывшиеся пятна краски. — Что рисовал? Ох как ей хотелось сказать по привычке какую-нибудь язвительную гадость! Однако отчего-то она смолчала, словно боясь прервать этот относительно спокойный момент — общался с ней Антон нечасто, хотя она уже как полтора года назад прекратила его доставать. — Натюрморт. — А сирень ты из вазы с собой спëр? — всё-таки Катя не удержалась. К тому же её жутко интересовал вопрос, кому Антошка тащит цветы. — Девушкам не нравятся ворованные веники со школьных натюрмортов. Глаза Антона оставались всë такими же светлыми и спокойными, хотя Катя ожидала, что в его зрачках вспыхнет уязвленный злобный огонëк обиды. По крайней мере такой всегда загорался раньше. — Её я нарвал, — сказал Антон и качнул красивым букетом. Гроздья сирени заманчиво шевельнулись: с них стали скатываться капли воды, а Катя словно наяву ощутила, как приятный запах коснулся её вздëрнутого носа. — Возле школы растёт. Катю так и подмывало спросить, для кого цветы. Голос Антона и без того был негромкий, а шум дождя ещё больше его заглушал. — Смотри, осторожнее со своим веником, — предупредила Катя, со змеиным прищуром косясь на одноклассника. Ветер зашумел, загудел громче, сильнее, и она из последних сил подавляла зябкую дрожь. — А то от ветра обломается, девочка расстроится. — Какая девочка? — наклонил голову Антон и спросил так наивно, что Кате хотелось то ли зарычать от раздражения, то ли засмеяться. Святая простота! — Которой ты букетик тащишь, — ехидно выплюнула Катя, а потом, как любительница сплетен, бочком шагнула к нему ближе и с лисьим оскалом поинтересовалась: — Что-то я не видела никогда, чтобы ты кому-то цветочки дарил. Расскажи по секретику, в кого влюбился? Я не буду смеяться, честно-честно! С гаденько-ангельским видом она захлопала ресницами, совершенно забыв о потëкшей туши под глазами. И для неё стало удивлением, когда Антон, косящийся на её острое ехидное лицо, на пару секунд замолчал, а потом прыснул со смеху. — Ты чë, обалдел, Петров? — оскалилась Катя, не замечая, как близко к нему стоит. — Ржать мне в лицо вздумал?! — Извини, — хохотал Антон, не зная, как велико желание Кати захлопнуть ему рот ладонью. В ужасе она поняла, что ей нравится его смех, а потому пусть он заткнëтся сейчас же! — Ты похожа на енота. Катю словно иголкой пронзило — она сразу взвилась, как готовая к атаке гадюка. — А ты — на идиота! — выкрикнула она в негодовании, и вновь её голос смешался с рокотом грома. Катя почувствовала себя оскорблëнной — да она этого глупого Антона с грязью из ближайшей лужи сейчас смешает! Однако весь её кипящий пыл, бурлящий не хуже сильного ливня, предательски остужался одним только видом Антона — он примирительно, открыто улыбался. Не был настроен спорить и ругаться, а потому сквозь смешки ещё пару раз извинился, видя, как Катя находится в шаге от взрыва. Орать на него резко перехотелось. Катя лишь сморщила нос, словно смотрела на противного жука, и отвернулась, задрав подбородок. — Да иди ты, Петров, — заявила она, а потом, к своему ужасу, неконтролируемо задрожала: ветер усилился, набросился своими холодными прозрачными лапами. Тело словно свело судорогой, и Катя обняла себя за плечи, до боли стиснув зубы: она замёрзла. Антон внимательно посмотрел на съëжившуюся Катю, а потом, отложив зонт, снял рюкзак и расстегнул свою серую ветровку: взвизгнула молния, когда он за бегунок потянул вниз. — Держи, — сказал он, стягивая с себя куртëнку, а Катя в недоумении подняла тонкую бровь. — Зачем? — Тебе ведь холодно, — Антон заманчиво протянул ей вещь, на которую она пару секунд пялилась молча. Сгусток трепета в грудной клетке вот-вот взорвëтся — Катя чувствует это щекотное тепло и теряется в недоумении. Ей часто оказывали знаки внимания, но это, продиктованное скорее даже простой вежливостью, затрагивает её сильнее любого другого. Наверное, потому, что это Антон. Глупый, глупый Антон, чем-то отличающийся от большинства мальчишек-ровесников. Начитанный, мягкий и зачастую неконфликтный простак, художник-мечтатель. Внимательности и учтивости у него куда больше, нежели у грубых, задиристых подростков, которым гормоны бьют в голову. Катя поджала губы от понимания, что тот самый задиристый подросток с гормонами — это она сама. С трудом она заставила себя скривиться и отвернуться от его протянутой куртки, гордо задрав нос. — Ну, как хочешь, — не расстроился Антон и уже собирался надеть ветровку обратно, как Катя, всё ещё отвернувшись, буркнула: — Стоять. Отдай. С полуулыбкой победителя Антон наблюдал, как она, надувшись, забрала его куртку и завернулась в неё. И сразу стало тепло не только внутри — куртка была нагрета чужим телом. Напоминая дикобраза, Катя уже хотела привычно заязвить, какой Петров вонючий, однако язык не поворачивался — пахло-то приятно: стиральным порошком и сиренью. Кате пришлось смолчать, кутаясь в его ветровку. Как бы она ни кривилась, ей было приятно — да так, что хотелось улыбаться, как полной дуре. С трудом Катя утихомирила дрожащие уголки губ. — Ты до сих пор не нарисовал мой портрет, — заявила Катя спустя минуту странного молчания: они просто стояли плечом к плечу и смотрели на бурлящие лужи. — Я жду, между прочим, Петров. А заставлять девочек ждать нехорошо. Антон то ли с иронией, то ли с сарказмом на неё взглянул, но ничего не ответил. Молча они смотрели на дождевую завесу, и Катя заметила, что ни ливень, ни гром, ни лужи, ни даже скулящая время от времени собака уже её не раздражали. С приходом Антона всё это стало казаться каким-то пленительно-атмосферным — словно он принёс с собой другое виденье, некий особый взгляд на вещи. Вот оно, то, что интересовало Катю в Антоне: у него была своя, особая атмосфера. Не буйная и резкая, а спокойная, комфортная. Пока многие девчонки симпатизировали Пятифанову Ромке ещё с начальной школы, Кате понравился Антон, ставший почти полной Ромкиной противоположностью. Косо она поглядывала на стоящего рядом Петрова — тот словно растворялся в этой весенней грозе, сливался с ней в одно целое, будто сам вот-вот станет водяным маревом, свежим, прохладным дождём. Весь светлый, словно бесцветный, он идеально вписывался в окружение. И как же ему шла сирень... Красивый букет в юношеской руке не давал Кате покоя. С подозрением она косилась на него, как на тикающую бомбу. А ещё в Антоновой куртке было тепло. От нечего делать они переговаривались о недавней контрольной по математике, о нововведëнной химии, с которой у многих возникли проблемы, об ушедшей в декрет учительнице иностранного языка. Катя с удивлением поняла, что никогда ещё не разговаривала с Антоном так — по мелочам, обыденно. Ей понравилось. Понравилось стоять в его куртке под этим чахлым навесом, пока вокруг пузырились лужи дождевой воды, и слушать о всякой маловажной чепухе. А сгусток трепета внутри никуда не делся — разгорался сильнее, нагревался, искрил, как живой горящий уголëк из костра. — Наконец стихло, — сказал Антон, когда ливень стал слабеть. Ранее крупные, частые капли громыхали по шиферной крыше, теперь же размеренно шумели. Он выставил руку — вода мягко забилась о его раскрытую ладонь. — Пойдём. — М-м? — подняла Катя брови, смотря, как он раскрывает зонт и выходит под дождь. — Я тебя провожу. Катя, честно сказать, и не надеялась, а просить не собиралась. На пару секунд замешкалась, даже улыбнулась, но потом пришла в себя и привычно ехидно осклабилась. — С чего вдруг проявление такой невиданной щедрости, Петров? — спросила она, но к нему под зонт всё же запрыгнула. — Если могу, почему бы не помочь? — Гляди-и-ите-ка, каков рыцарь выискался, — противно протянула Катя, а Антон тяжело вздохнул, именно этого от неё и ожидая. Однако не видел, как она довольно улыбнулась, как сытая кошка. Всё складывается на удивление хорошо. Дождь Кате никогда не нравился, но впервые она чувствовала такое распирающее воодушевление. То было из-за идущего рядом Антона, который, казалось, к любой погоде относился без негатива. Его появление свело всю Катину злость на нет. Они петляли по дороге, огибая лужи, и Антон, к приятному недоумению Кати, периодически помогал ей, подавая руку. Причём делал он это машинально, словно привык заботиться о девочке. Она с подозрением щурилась — неужели у Антона и правда есть дама сердца? Да как Катя, любительница сплетен, могла не знать об этом? А ещё болючий, острый коготь царапает трепетный сгусток внутри от этой мысли, ранит, тревожит. Отвратительное чувство. И опять всему причина — Антон. Он довёл её до дома — они остановились на крыльце под навесом. — Что ж, Петров, — сказала Катя, нехотя снимая с себя мальчишескую куртку, в которой успела уютно пригреться за это время. — Я верну тебе должок, честно-честно. Антон только хмыкнул, неуклюже надевая обратно на себя ветровку, ибо одна его рука была занята букетом сирени. Всю Катину радость омрачал этот отвратительно прекрасный душистый веник. В чьи же загребущие ручки он потом попадёт? Стоило только представить, как нос какой-нибудь девчонки-ровесницы зарывается в эту россыпь лиловых цветов, Катя неосознанно сжала губы. Неприятно. Мерзко, противно, отвратно! Катя не заметила, с какой доброй усмешкой Антон посмотрел на неё. Если бы заметила — раскричалась бы. Молча он достал из букета три ветки сирени с крупными гроздьями и протянул ей. — А? — удивлëнно округлились у Кати глаза, когда она заторможенно приняла цветы с таким неверием, будто ей давали настоящую волшебную палочку. — Ты чего, Антон... Она растерялась: не «Петров», не язвительное и издевательское «Тоша», а простое, открытое и честное «Антон» — так она его называла редко. Вернее вообще не помнит, называла ли. Цветы в её руках казались самыми прекрасными на свете. — У тебя глаза светились, когда ты на них смотрела, — пожал плечами Антон, отчего-то внимательно за ней наблюдая. Трепетный сгусток в грудной клетке запылал огнëм, обжог изнутри лëгкие, однако совсем не больно. Катя не заметила, как начала улыбаться. Не прикрываясь смешками, на секунду она потеряла бдительность, ослабила защиту. Была непростительно, опасно искренней с ним. И такой уязвимой — это она поняла только через тройку секунд и тут же подобралась, закрылась снова в ядовитом коконе из гадкой язвительности. — Петров, — прикрыла она ладонью рот в притворном ужасе и ахнула. — Неужели ты бабник? Антон закатил глаза — типичная Катя. — Почему бабник-то? — искренне не понял он. — Недогадливый какой, — хмыкнула Катя, по-змеиному улыбаясь. Однако ветки сирени в её руке словно грели кожу. Приятно. — Ты ведь букетишко какой-то дамочке тащил. А по дороге мне половину отдал. Как-то не по рыцарски изменять своей даме сердца. — Глупая ты, Катя, — негромко сказал Антон, а Катя в удивлении подняла брови. Готовилась уже разораться. А чего он обзывается? — Это Оле. Она любит сирень, всегда её на кухне на стол ставит. Царапающийся изнутри коготь вдруг пропал. Так цветы были для сестры... Катя совсем забыла, что Антон души не чает в своей сестрице, которая заканчивает второй класс. С таким внимательным и заботливым братом Оле несказанно повезло. Катя даже не знала, что ответить. Ощутила себя идиоткой — понавыдумывала всякого! — Вот оно как, — не хотела выглядеть застигнутой врасплох Катя, по своему обыкновению хищно улыбаясь. — Ну да, какие там у тебя дамы сердца, чего это я. Антон, казалось, к её выкрутасам привык давно, поэтому никак на её ядовитые плевки не реагировал. И правда растёт — раньше бы оскорбился, обиделся. — До завтра, Катя, — едва заметно приподнял он уголок губ и с зонтом вышел под дождь. Странный такой. Просто взял и проводил. Просто отдал куртку, просто подарил цветы — без показательной симпатии, как делали другие мальчишки, бегающие за Катей. Они делали это только потому, что она нравилась им, а ещё были назойливыми, пытаясь получить её внимание. А Антон... вновь весь в своей атмосфере. Катя знает — у него нет причин симпатизировать ей. Жалеет даже, что в шестом классе терроризировала его. Жизнь вернула ей бумерангом её нахальство — Катя сначала оттолкнула Антона, а потом влюбилась на свою голову. Испугалась и только всё усугубила, пытаясь от этой симпатии избавиться — вспоминать противно, как она над ним измывалась, лишь бы выкинуть этот ненужный росток противных чувств. Не вышло. Зато с Антоном отношения были уже испорчены. Пока другие мальчишки боролись за её внимание, Антон был вне игры. Проводил, отдал куртку и цветы — и всё это без ожидания награды, ответной реакции. Просто захотел, просто вежливый, просто не стал мстить и отыгрываться. В такого, на самом деле, не жалко было влюбиться. — Эй, Антон! — позвала его Катя через прозрачную, шумящую дождевую завесу. Антон тормознул у калитки, обернулся. — Спасибо! Редко Катя была искренней. А потому благодарность от чистого сердца значила для неё многое — Антон уловил это, понял. Улыбнулся и махнул ей на прощание рукой с зажатыми ветками сирени для Оли. Катя даже улыбнулась в ответ — всего на пару секунд, — а потом ехидно осклабилась и юркнула в дом. Она и забыла, что переживала о своём внешнем виде. Потëки туши под глазами теперь не казались ей проблемой, а мокрая, растрëпанная коса — катастрофой. В этот дождливый вечер у Кати было удивительно хорошее настроение. А в её комнате, осторожно и со всей аккуратностью поставленная в вазу, пахла лиловая, трогательная сирень. Однако сюрпризы на этом не закончились — на следующий день Антон её удивил. Пока на перемене Катя стояла у подоконника в коридоре и лениво повторяла параграф по истории, ибо боялась облажаться, он вдруг к ней подошёл. — Ты чего? — удивилась Катя. Надо ли говорить, что Антон подходил к ней крайне редко? Раньше он её скорее шугался, а она делала для этого всё необходимое. Поэтому она с любопытством прищурилась. — Ты про портрет вчера сказала, — ответил Антон и протянул ей лист бумаги. — Вот. Во-первых, Катя уже забыла, что прошлым днëм упоминала о портрете — лишь ходила по дому да улыбалась совершенно по-дурацки. Во-вторых, Катя удивилась — вернее обалдела от жизни — ещё больше, ибо Антон два года морозился и упорно её не хотел рисовать. — Да ладно? — в предвкушении улыбнулась Катя так, что стало видно её небольшие клычки, и невежливо выхватила лист из руки Антона. Там и правда был её портрет, только... — Это ещё что?! Антон рисовал прекрасно, и портрет был хорош. Да только вот Катя ужаснулась тому, что на бумаге она была изображена с мокрыми, растрëпанными волосами, а ещё с тëмными потëками туши под глазами — нижние веки темнели, вновь превращая её в енота. Удивительно, но она там очень красиво улыбалась и держала в руках веточки сирени. — Ты что сотворил?! — вскричала Катя, испуганно и злобно смотря на собственное изображение. Не этого она столько ждала! Антон, казалось, искренне проблемы не видел. — Это ты так мне отомстил, а, Петров? — вопросила Катя. — Почему я тут как пугало?! Он поднял светлые брови. — Почему пугало? — У меня тушь потекла! И коса растрëпана! Я ведь некрасивая тут! Катя и правда была уверена, что Антон ей мстит, однако наткнулась на его взгляд, посмотрела на его лицо — нет, не мстил. — Мне понравилось, как ты выглядела, — честно сказал он, а она в растерянности не знала, что сказать. — Ага, тебе нравится, когда я выгляжу, как пугало! — выдала она, пытаясь скрыть своё замешательство. Неужели она и правда могла ему понравиться в таком-то виде? — Нет, — тихо и со смешком качнул Антон головой. — Мне нравится, как ты выглядишь, когда настоящая. Глупый Антон Петров. Странный. Что ж он делает такое, заставляя тëплый, трепетный сгусток внутри разгораться, словно дров в костёр подбрасывает... Катя смотрит на него в неверии и полном недоумении. — Но если тебе не нравится, возвращай назад, — пожал Антон плечами и потянулся за портретом, но Катя отскочила в сторону. — Не отдам! — твёрдо заявила она, прижимая бумагу к груди, видимо, чтоб точно не отобрали. Ладно, не такая уж и страшная она тут получилась. Пока Катя придирчиво и молча всматривалась в свой портрет, Антон поднял уголок губ в улыбке. Он изобразил её в момент получения цветов — она и правда будто заискрилась, когда взяла веточки сирени в руки. Промокшая, с влажными волосами и растрëпанной косой, с потëками туши на нижних веках, она улыбалась и была искренней, настоящей. Обычно прячущаяся под толстым панцирем ядовитых шуточек, ехидных и гадких звериных повадок, тогда она открылась ему с совсем иной стороны — Катя была простой девочкой с сияющими глазами и лучистой улыбкой. Когда она жалась от холода, шла с ним под зонтом — в столь редкие, но драгоценные моменты была видна она настоящая, без своего вечного, непробиваемого кокона. Катя редко показывает себя такую. С растрëпанной косой, потëкшей тушью и по-девичьи счастливой улыбкой. Антон рад, что смог увидеть её — такую простую Катю. Её образ остался запечатлëнным на бумаге. Катя стыдится своей искренности, считает себя в этот момент беззащитной и уязвимой, но она и правда была красива — даже с пятнами туши под глазами. Искренность всегда красива. Пусть Катя, смотря на свой портрет, помнит об этом. А за окном опять шумел весенний дождь и цвела душистая лиловая сирень.