Хотелось бы стереть из памяти его черты.

      Антон бесит. И бесит абсолютно всем.       Его глаза, будто две большие и немеркнущие луны, что освещали тусклую жизнь Ромы в их деревушке, лучезарная улыбка, с каждым днем сияющая все ярче и ярче, — неимоверно раздражают, а привлекать им не позволено.       Пятифанов ненавидит Антона всей душой, но это неправда. Он, обманывая сам себя и всех вокруг, старается отрицать совершенно иные чувства. Он ищет способ избавиться от них, но не может, потому что в самом деле они ему и не мешают вовсе. Мешает лишь запрет, что поставил сам Рома, когда они только начали мучать его по ночам воспоминаниями о каждом радостном променаде, словно смертельным удушьем сдавливая горло.       Говорит, что все еще любит Полину, но все равно из раза в раз, наблюдая за ней и Петровым, смотрит отнюдь не на нее — его взгляд навеки прикован к макушке, что так напоминает раннее солнце зимним утром, согревающее только тех, кто действительно того заслуживает, одним лишь своим существованием.       Бесит и то, что теперь в запахе летнего дождя с неожиданным привкусом ванильного мороженого можно почувствовать какой-то дешевый табак, так давно надоевший, но ощущающийся на нем совсем иначе. Ведь ныне Антон, изредка украдкой пользуясь сигаретами Ромы, с невозмутимым видом говоря, что он только пробует, после просит вновь и вновь следующую. А ведь когда-то он хотел, чтоб тот прекратил просить не курить рядом с ним и, кажется, теперь недоволен больше.       И сколько бы раз Пятифанов ни солгал себе, как ему ненавистны нелепый смех и голос, разливающийся внутри медом, приходя домой, он все равно умело ведет струны гитары, неосознанно пытаясь воссоздать их звучание. Думает, это простая отдушина от проблем, и в этом действительно правда, только ее недостающую часть заперли где-то в глубине, не позволяя напоминать о себе.       Он убежден, что чувствует опустошение внутри, когда Петров отказывает в очередной прогулке с ним по лесу, лишь потому, что не хочет помогать со снова возникшим затруднением, даже не смея подумать иначе, отчего же ему так безрадостно. Не желает связывать свой трепет сердца в тот момент, когда Антон, что-то рассказывая о планах на свое светлое будущее, будто невзначай упомянул, что был бы совсем не против, если б Рома участвовал в них, оправдывая это тем, что ему просто никто так не говорил ранее.       И навязчивая мысль совсем поутру, когда в домах все еще спят, а солнце только-только начинает выглядывать из-за горизонта, прибежать к Антону с предложением посмотреть на рассвет, только зря посещает голову — для него это чересчур неправильно. И именно в такие моменты он осознает, что точь-в-точь похож на того самого жалкого героя какого-нибудь любовного фильма, обсуждение которых можно услышать на переменах, проходя мимо девочек.       Отныне уделяет время учебе вовсе не для того, чтоб казаться лучше в глазах такого желанного, но отвергаемого океана, все так же сидящего за задней партой, а исключительно ради хороших оценок, которые никогда и не волновали его. Но даже самого себя так не обмануть. Нет уверенности в том, что он все тот же Рома, каким был годы назад, и бесит то, что именно Петров сделал его таким, даже не осознавая этого.       Кажется, это тянется уже продолжительный срок, когда даже не планировало начинаться, и Рома будет дальше тянуть — признаться в ином невозможно.       И злится он ничуть не потому, что осознание чувств давно морочит разум.

***

      Сейчас только тишина окружает их, нарушаемая лишь звуками лесной живности. Слова ненависти потерялись где-то на языке и, быть может, он и произнесет заветное предложение, которое ждут они вместе, всматриваясь куда-то вглубь чащи, ведь глядеть друг другу в глаза слишком неловко.       Возможно, именно в таких моментах и спрятан мир, в котором нет места неприязни. И пускай, что Пятифанову никогда не нравилось такое — в этот раз все иначе.