couse you were never mine

ты задавал много вопросов, но главный так и не был озвучен, может, потому, что он банален и скучен. неважно, я отвечу на него сама. могла ли я тебя полюбить?

да.

Это не было любовью с первого взгляда. Не со второго. Это не было ею вообще. Лишь два человека, пересекшиеся в одной точке, и стечение обстоятельств, приведшее к ним. Она сама запустила эту цепочку событий, из-за которых сейчас стоит на перроне, смотрит на Лу широко распахнутыми глазами и мысленно просит позови меня с собой. Лине кажется, что всё это — судьба, которую она сама притянула к себе за нить. Что это одиночество и оголённая боль между ними на самом деле — единственное, что им дано разделить между собой, чтобы ненадолго заглушить пустоту. И ей так отчаянно хочется этого. — Странная просьба. Ты можешь отказаться, но… останешься сегодня у меня? — хрипло спрашивает Лу, и Лина знает ответ ещё до того, как вопрос сорвался с губ хриплым полушёпотом. — Конечно, — она кивает. Её квартира небольшая и светлая, настолько аккуратная, что это удивляет. В жизни и комнате Лины всегда царит хаос, к которому она привыкла. Она — это синоним беспорядка. Она привыкла к жёсткой щетине, мальчикам-не-связывайся-с-ними и тому, что всегда остаётся где-то позади, за чертой счастья. От Лу подкашиваются колени, потому что она вне всего этого. Как страница из той книги, жанра которой она ещё никогда не читала. Половину комнаты занимает музыкальное оборудование, как напоминание о том, что это самое важное в жизни Лу. Это практически всё, что Лина знает о ней: что у неё красивый голос и несколько записанных песен, от которых мурашки по коже. Лина чувствует себя маленькой, несмотря на свои двадцать. В воздухе разлито предвкушение чего-то особенного, ещё несформировавшегося, но уже близкого к этому. Их разговор льётся сам по себе, перетекая с темы на тему, и ей легко. В квартире всего одна кровать, и они спят плечом к плечу, не касаясь друг друга, будто растягивая резинку, которая всё равно неизбежно ударит. — Сделать тебе кофе? — спрашивает растрёпанная Лу утром. Сделай меня счастливой, думает Лина, но кивает. Их разговор продолжается, будто они не прерывались. Она смотрит на мужскую футболку, обтягивающую хрупкие плечи Лу, на голубые глаза, светлые волосы, доходящие до плеч, и думает о том, что никто никогда не вызывал у неё такое головокружение. Возможно, дело ещё и в запахе, пропитавшем всю квартиру, а теперь и её лёгкие. Что-то древесно-кедровое, замшевое и цитрусовое. — Меня никогда не целовала девушка первой, — со смешком признаётся Лу. Я хочу быть той самой. Той первой хоть в чём-то. Но в Лине нет той смелости и решимости. В ней лишь отчаянное желание любви, которое давит изнутри. — Можно я тебя поцелую? — полушёпотом спрашивает Лу. И да. Конечно, можно. Поцелуй как сорванная с гранаты чека. Что-то сбивающее с ног, и не сиди они на кровати, Лине кажется, она бы упала. Лу практически накидывается на неё, и они целуются-целуются-целуются. Запах настолько концентрированный, въедающийся в ладони, шею, волосы, что она тонет в нём, цепляясь за чужие плечи. Ей не хочется выбираться за стены этой квартиры, потому что весь остальной мир кажется инородным. Она жаждет остаться здесь, забальзамировать их двоих в этом моменте, когда обеим наконец-то просто дышится. Возможно, она просто знала конец этой истории ещё до того, как та началась. В Лу нет ничего мягкого; она состоит из острых углов, из колющих проблем, из осколков своих песен и стихов. Но она касается Лины как солнце, ласково грея. Лу включает ей свои ещё невыпущенные песни, и Лине кажется, что это делает её особенной. Иногда по утрам Лу берёт гитару и начинает придумывать новую мелодию, перебирая струны, пока Лина пьёт кофе и любуется тем, как красиво двигаются её пальцы. Ей нравится, что она может просто подойти и прижать Лу к стене, затягивая в поцелуй. Нравится любимая игра Лу «или-или» и долгие размышления. Ей нравится эта квартира, эта девушка, эта история где-то на грани её обычной реальности. Она чувствует себя хрупкой. Когда они сплетаются в постели, она выгибается навстречу прикосновениям, подставляя шею под губы Лу. Когда её пальцы спускаются ниже, вырывая у Лины судорожные вздохи и просьбы «ещё». Ещё. Пожалуйста, ещё немного, я не готова это заканчивать. Они — совершенно разные истории, и кто-то перепутал страницы, впихивая их в одну стопку. Ей хочется стать той, что останется. Той, кому будут принадлежать эти смазанные поцелуи, хриплый смех и песни. Оставить какой-то след, стать той, о ком не забудут. Ты всегда чувствуешь конец до того, как он на самом деле наступает. Проблема в том, что никогда не можешь принять это в нужный момент и отчаянно цепляешься за те нити, которые скользят сквозь пальцы. Но Лина знает. Ещё до того, как Лу решается заговорить, она уже чувствует слова, что повисли в воздухе грозовыми облаками, несмотря на тёплую летнюю ночь. — Я просто думала, что ты другая, — Лу держит её руки, и Лине не хочется, чтобы их отпускали. — Я… Это просто не работает. И Лина понимает, правда. Она улыбается, несмотря на огромную дыру в груди, про которую смогла забыть на это время, что они разделили на двоих. Потому что это не было любовью, но могло бы стать. Если бы у них было больше времени, если бы они были взрослее или младше, если бы… Лу никогда не была её, но Лина была её. Она так отчаянно этого хотела, зацепившись за Лу — такую непохожую на всех остальных. У них две «л» на двоих, но нет той самой большой и всепоглощающей «Л», что навсегда меняет жизнь. Она всё ещё помнит запах, будто он отпечатался в лёгких. Она помнит кривую улыбку, тягучие поцелуи и разговоры. Это не было любовью. Но даже спустя годы Лина знает, что это могло бы ею стать. И в этом знании, наверное, и заключается самое болезненное.