Когда опадут последние листья...

B жизни каждого человека наступает момент, когда он пересматривает все свои ценности и жизненные цели. Мир переворачивается с ног на голову, и ты понимаешь, что он вдруг повернулся к тебе другой своей гранью, как будто решил, что ты прямо сейчас готов вот так потерять старые ориентиры и приобрести новые. Но ты ни черта не готов, а кто знает сколько еще граней в этой геометрической фигуре жизни и сколько раз тебе придется убеждаться, что, то во что ты верил — ложь, и есть еще огромное количество сторон, с которых ты просто обязан посмотреть, чтобы решить проблему. И как тогда можно быть в чём-то достаточно уверенным и объективным? Он продолжал смотреть в пропасть. Пропасть человеческой греховности и психических травм, а по факту — глаза, напротив. До этого момента он не знал, что в нем может умещаться столько эмоций сразу — страх, гнев, несправедливость, растерянность, горе, но самая яркая из них это ненависть. Мысли не щадили, кружась потоком бесконечного водоворота, подобно Харибде. «Почему я не помог, не защитил? Меня не было рядом… Что мне делать? Что делать?! Почему именно мне пришлось остаться? Я убью каждого кто был к этому причастен! О как же я буду дальше жить?!» По щеке соскользнула слеза, оставляя после себя мокрую дорожку на сухой и серой щеке. Вдруг явственно услышав звук падающей капли на стол, как будто она ударилась о барабанную перепонку, детектив очнулся. Это не его эмоции и не его слезы. Какого черта он вообще «услышал» эту каплю? Зрение различило фигуру, до этого он видел лишь её глаза, теперь же можно было увидеть всё остальное. Сгорбленный позвоночник и опущенные плечи, как будто на его спину сейчас обрушилось небо и скалы, голова низко опущена, но красные, опухшие и пустые глаза сейчас были направленны на детектива. Человек смотрел на него и беззвучно плакал, но он слышал его крик, видел в глазах каждую крупицу чистого, беспросветного, животного горя. И горевал вместе с ним. — Мне не жаль, — вдруг проговорил хриплый, срывающийся голос с такой ненавистью и дрожью, что дрогнул даже сидящий рядом грозный, хладнокровный напарник. — Мне не жаль этого ублюдка! Я убил бы его снова! Он не заслуживал жить! Не заслуживал! Моя дочь! Моя дочь заслуживала! Уши заложило, голова начала гудеть и покачиваться. Как было жаль его, ужасно жаль, до боли в груди. Мужчину уводили, хватали за локти, но он упрямо продолжал смотреть в глаза детектива и кричать: «Моя жена тоже заслуживала жить! Мой ребенок даже родиться не успел! Я не смог помочь им! Я убил его, я убил бы его снова!». — Я знаю… Шепот, тихий, будто мимолетный шелест, кажется детектива услышал только он один. Его глаза заполнились горем, слезами и толикой надежды, он услышал и понял, он больше не кричал, он плакал, также беззвучно, как ветер. Детектива же крыло снова, волной необыкновенной жалости сносило остальные ощущения, и он тонул в отчаянии, ведь тоже не имел возможности помочь ему. Убийца должен понести наказание. Очнулся только, когда человека увели в камеру, а напарник хлопнул его по плечу. Бодро и даже немного радостно. — Фух, тяжелое дело, зато какой будет суд, — сказал Аль-Хайтам с предвкушением. — Молодец, Кавех, прямо сейчас можем сходить за теми вкуснейшими пончиками, которые приносил Сайно в прошлый раз. Поднимем тебе настроение в честь предстоящей премии. Кавех обернулся посмотреть ему в глаза. Аль-Хайтам был единственным человеком в его жизни, которого он не мог прочесть. Его эмоции не поддавались, поэтому приходилось изучать его как обычные люди узнают друг друга — путем общения, но и тут выходило совершено не то к чему Кавех привык, а он собственно не очень-то и привык общаться. Аль-Хайтам был для него большой загадкой, которую, как детективу, было очень интересно разгадывать, возможно из-за этого он и взял его в напарники. Однако это было трудно — не знать, что у человека на уме. — Разве он не заслуживает сочувствия? — почему-то вопрос получился очень тихим, хотя Кавех вкладывал в него всё свое возмущение. — Почему ты радуешься премии, когда возле тебя страдает человек? — А почему тебя больше заботит чужие страдания, а не своя собственная жизнь? — ответил мне Аль-Хайтам, взгляд его сделался жестким и прямым. — Почему я должен думать о людях, которые даже не посмотрят на меня, когда плохо станет мне. — В мире также много людей готовых прийти к тебе на помощь, — прошептал в ответ детектив и сжал тонкими пальцами переносицу, стараясь отключится от эмоций человека, которого только что увели. С самого детства он был не таким как другие дети. Вообще иметь дар не являлось какой-то диковинкой, каждый пятый получал с рождением определенные способности, которые потом использовал в своей будущей профессии, трудясь на благо общества. Кавех же был особенным из всех особенных. Что, впрочем, не приносило ему ни толики удовольствия, скорее даже наоборот — эмпатия являлась главной причиной, почему ему больше всего на свете хотелось умереть. Взгляд Аль-Хайтама немного потеплел, и он снова добродушно похлопал напарника по плечу. Сейчас его движения почему-то были не ловкими и скованными, как будто боялся пришибить Кавех любым неосторожным движением. — Тебе нужно отдохнуть и переключиться, — Аль-Хайтам вернулся в доброе расположение духа, но всё же бросал на напарника обеспокоенные взгляды. Он знал о его чувствах. — Я собираюсь за кофе, по дороге захвачу пончики, тебе нужно что-нибудь? Кавех улыбнулся. Аль-Хайтам был замечательным и очень внимательным другом, часто получалось, что именно он оставался после тяжелых допросов вместе с напарником и подолгу с ним разговаривал, поскольку Кавех нужно было отходить от эмоций отъявленных убийц и психопатов. Его присутствие очень помогало, словно наступил тихий свежий бриз, после бурного шторма. Наверное, Кавех даже мог сказать, что с ним одним он чувствовал именно свои эмоции, а не переживал чужие. — Нет, спасибо, Аль-Хайтам, — улыбнулся детектив. — Значит кофе, — флегматично буркнул напарник и скрылся за дверью небольшого, темного кабинета. Полоски солнечных лучей осветили слабую улыбку Кавеха, после чего продолжили озарять комнату теплым закатным светом. Детектив не убирал свой кабинет и не давал это сделать никому, ему нравился весь завалявшийся хлам из бумаг на стеллажах, старый уже бледный ковер на деревянном полу и кружку с коричневыми следами от кофе, пожалуй, он только стирал слой пыли на крупных листьях монстеры, только потому что вырастить ее было для него сложной задачей, и он этот цветок любил, как родное дитя, его и еще 1000 растений у него дома. Но сегодня Кавех не смотрел на монстеру, не поглаживал любовно ее листья, не перекладывал бумаги с места на место, в известном только ему порядке. Он сидел в кожаном кресле возле окна, освещаемый закатным солнцем, пробирающимся сквозь горизонтальные жалюзи, чтобы поиграть с пылью, сидел и плакал как можно тише, чтобы его не услышал никто из отдела. Он знал, что через десять минут придет Аль-Хайтам с кофе, обязательно его любимым, знал, что, увидев его в таком состоянии напарник до конца дня не отойдет от него и будет отвлекать от мыслей и эмоций своими глупыми, но такими очаровательными шутками, но Кавех не мог сейчас не выплеснуть всё, что скопилось за время допроса, потому что держать все в себе было чревато большими последствиями, а он не хотел, чтобы Аль-Хайтам сильно за него волновался…