джетлаг

      Саша вспоминал их лето в году так… девятнадцатом.       Тогда все было более чем хорошо. Откровенно говоря, все было богоподобно. Отдыхать на Сейшелах вдвоем, дурачиться вместе в воде поздним вечером, сбить режим из-за джетлага — лучше и не придумаешь, в самом-то деле. Саше тот месяц понравился. Тот конец июня, когда домой возвращаться не хотелось, когда казалось, что это лето уже никогда не кончится — и было бы славно на самом деле остаться там, в небольшой вилле на зеленом острове, навсегда.       Сейчас у него, кажется, спустя четыре года — Александр все еще шокирован тем, что две тысячи девятнадцатый был не год назад, — постепенно едет крыша. Саша понял это еще давно, на самом деле, что с головой у него точно беда; но сейчас, когда его безудержно трясет целый день, а из рук валится банальная ручка, симптомы былой дурости обострились до предела.       Прошлое вспоминать — не его стезя. Оно болезненное, неприятное, — не поголовно всё, конечно, — и всплывали его отголоски зачастую не всегда тогда, когда стоило бы. Вот и сейчас, заваривая уже которые чашки кофе за прошедшие часов восемь, мозг некстати напомнил о том, что сутки без сна чреваты кое-чем нехорошим. С Мишей они на пару с двенадцати ночи благополучно забыли о том, что надо, вообще-то, спать, есть и прочее; а постоянно втыкать в ноутбук, новостники обновлять по нескольку раз за минуту — занятие такое себе, явно не для Саши. Московский на проводе был постоянно: позвонит то один, то второй, третий, десятый… телефон разрывался от звонков и у Саши, учитывая еще и то, что Петербург он не так давно покинул, и слышать «где вас носит, Александр Петрович?» каждый раз, поднимая трубку — нормально. А под утро, когда уже рассвело, Мишу в Кремль потребовали немедленно. Саша одного его отпускать отказался.       Пока любовника по комплексу едва ли не с кнутом гоняли, Александр в его кабинете неспокойно отсиживался: от десятка звонков за десяток минут голова кружилась, а от потока информации, которую он получал за каждый из них, просто лопнет уже, казалось. Романов сосредоточиться уже не мог: сидел, вроде, писал что-то активно — и ручка в момент из пальцев трясущихся выпадает, скатываясь по столу на пол. Саша судорожно вздыхает, решив это дело пока отставить — извилины ни единой другой мысли не переваривали, кроме одной парочки. Тогда, лет сто назад, и сейчас. Хоть и голову холодную необходимо сохранять, но трудно с собой, однако, совладать. А потом новый поток, не только из воспоминаний состоящий, накрывает его с головой, когда в одном из новостных мелькает слово «Москва». И вот тогда-то Александр на новый уровень, так сказать, выходит.

***

      Миша буквально залетает в кабинет, отставив все дела, стоило только настрадавшемуся телефону высветить на экране любимый контакт. Московский, честно говоря, и сам сейчас в шоке конкретном — только что вот тоже узнал, и в чем проблема понял сразу. Уже предполагает, с чем сейчас столкнется, — нет, ладно, реакцию Саши на это он предсказать точно не сможет, — петляя по выбеленным коридорам Кремля. Дверь нужную распахивает — и кипа документов летит на стол, а руки занимает кое-что поважнее обычных бумажек.       — Все-все-все, не трясись, Саш, — Миша с Александром места быстро меняет, усаживаясь в кресло, а Романова на колени к себе сажая. — я тут, вот, не ухожу никуда, видишь?       Саша не видит. Ему слезный флер глаза застилает, так что даже очертания Мишиного лица он видит размыто, но впрочем-то в него не вглядывается — за Московского хватается так крепко, словно он пропадет тогда, когда хватка ослабнет. Отчасти так и было, в общем-то.       А Александр нервничает так потому, что знает, чем такое кончается. Проходили уже. Помнит так хорошо, словно это было так же недавно, как и тот отпуск на Сейшелах. И страшно, боги, до такой степени, что не плакать — проблематично. Миша понимает. Так хорошо понимает, потому что сам сейчас бы с удовольствием вдался в панику, но потерять себя — потерять все, за что он сейчас цепляется. И Московский лишь судорожно вздыхает, пальцами в неуложенные кудри зарываясь и вздрагивающие плечи поглаживая.       Не теряйся, не теряйся, не теряйся.       Так хочется об этом Саше сказать, пока он еще что-то соображает.       — Саша, — шепчет тихо, на самое ухо, словно бы здесь их кто-то еще мог услышать. — Саш, все обойдется. Слышишь, м?       Ответом служат громкие всхлипы. Миша собственных пальцев дрожь чувствует, прижимая то ли Александра к себе ближе, то ли сам к нему ластясь. Саша к нему прилип, как липучка, намертво схватился, а как отдирать — неясно. Но страна, наверное, не развалится, если Московский с десяток минут посидит без дела.       — Они не пройдут дальше Москвы, не пройдут, — лихорадочно приговаривает Михаил, не зная, кого пытается этим успокоить. — все хорошо у тебя будет.       Саша на мгновение притихает, и Миша уже радуется, мол, успокоился; но стоит Романову метающие молнии глаза заплаканные поднять, осекается. Дышит тяжело, нащупывая Мишину руку, расположившуюся на плече, и сжимает тесно-тесно, губы поджимая. Московский лишь хмурится бессильно. Сашу успокаивать — это, черт возьми, искусство. Миша этим искусством мастерски владел, но подрастерял видимо навык за годы мирной жизни.       — А ты не охренел, Московский?       Москва брови удивленно вскидывает на такое (правдивое) заявление, но не говорит ничего, чувствуя, как на щеки теплые ладони ложатся, и даже вздохнуть боится неправильно, чтобы резкий прилив сашиного недо-спокойствия не спугнуть.       — Я за тебя боюсь, идиот, — Миша готов поклясться, что слышал в конце тихий, популярный мат. А Сашу тем временем второй волной кроет — Московский чувствует, как руки с лица на плечи перетекают. И говорит судорожно. — ты только… ты не уходи, Миш, пожалуйста. Я боюсь, что ты… — и не договаривает, голос дрогнул. Но Миша понимает, почему так. Понимает и то, почему Александр чересчур пристально в его глаза всматривается. — не оставляй меня.       Не оставляй так, как в тот раз.       Но Миша и думать не хочет. В висок крепко целует, губами к волосам прижавшись, и совсем-совсем близко придвинулся, и миллиметра между их телами не оставляя. Думать надо бы, а так не хочется.       — Обещаю, не буду.