В нашей ванной

Воскресная ночь обещала подарить им двоим все самое прекрасное, что есть на этом свете. Сегодня она дарит студенту очередной шприц с героиновой жидкостью — проще достать, эффективнее действует. Тигнари не нравится чувство «под кайфом». Тигнари не нравится жить. — Ты жив, — его кулаки сжимаются настолько сильно, что Тигнари перестает ощущать боль при врезании собственных когтей в кожу. Он не плачет — печаль смыли те убийственные девять дней. С прошлой субботы до сегодняшнего воскресенья. Окна закрыты короткими шторами — Сайно когда-то настаивал, чтобы была именно ткань, а не противные жалюзи, из-за которых солнце проникало в их общую комнату. — …но ты умер девять дней назад, — кажется, взгляд собеседника устремляется на чужие ладони. Он не подходит, стоит мирно и слушает. — Ты ёбанная галлюцинация, съебись отсюда, Сайно. Человек не предпринимает ничего, не обнимает холодными руками, не приближается ни на шаг. Ни на один ёбанный шаг. — …или поцелуй меня, — теперь он всхлипывает. Зрачками, словно огромными черными дырами, видит помутневшие смуглые лодыжки. Тигнари зубами затягивает ткань, стойко обхватывающую предплечье, и снова вкалывает ещё один шприц. Между соседями три метра расстояния, невесомость и совсем разные миры — загробный и мир живых людей. Мир, в котором должен был остаться Сайно. Сайно, которого Тигнари… — …любил, сука, — слезы горечью катятся на белый медицинский халат. На нём пара ожогов из академической лаборатории. Кажется, Сайно однажды попытался отстирать эти пятна собственными руками. Тёр мылом белую ткань с таким серьёзным выражением лица, что Тигнари не мог не прикоснуться к нему. Аккуратное касание сзади — Тигнари теряет опору в виде деревянного изголовья кровати и падает на пол, теперь не в силах поднять взгляд и увидеть его глаза. Его сияющие в темноте алые радужки, в которых отражалась напускная строгость, как и слетали абсолютно не смешные анекдоты с его тонких губ. Тигнари мечтал… — …поцеловать их, — озноб прошибает всё тело, пот выделяется куда интенсивнее, чем раньше. Его откровенно трясет. Тело сжимается от холода. Веки, не способные больше функционировать как обычно, словно машинные реснички, только время от времени достигают слезных потоков и открываются вновь. Вновь, чтобы посмотреть на него ещё. Чтобы насмотреться хотя бы на ноги Сайно до дыр. Чтобы умирая, знать, что в последнюю секунду Тигнари видел его. Сердце требует освободить все свои секреты, душа просит больше не скрывать истинных чувств. Хотя бы перед тем, кого больше нет. Синяки на руках побаливают, но Тигнари, лежа, совсем не аккуратно вставляет иглу в вену еще раз — осталась пара шприцов до исхода. До исхода, за который, вероятно, его не простил бы ни один человек. Они обязательно поговорят. Сайно обязательно ответит. Дыхание сперто, сердечный ритм пытается соответствовать аргентинскому танго — ведёт Тигнари по залу, подбирается токсическими веществами близ его желудка, пробирается в самое сердце. А ему — ему хочется больше. Обнимать себя холодными руками, представляя, что это чужие. Потому что они никогда не были Тигнари родными. Он это выдумал в самой реалистичной сказке, которую зовёт жизнью. Названной сказкой с препаратами, наркотической зависимостью, сопровождающейся третий день такими сладко-страшными галлюцинациями. Выдумал там, где никогда не было сказано конкретного слова «мы». У Сайно никогда не было «их», у его соседа по комнате было четкое «я», доводящее Тигнари до крайней точки — чистой агрессии и желания уткнуться ему в плечо, доказав с помощью этого обратное. Что «мы» — не только одна из скрытых фантазий студента медицинского факультета. Ему бы хотелось убедить Сайно нежно: обвить всего поперек своими конечностями, стиснуть, как мать-кошка забившегося в угол коробки котёнка; хотелось бы смотреть на смуглые губы и не бояться прикоснуться своими. Так жадно сминать их и получать напор в ответ — ему бы хотелось влюбиться взаимно. Чувства хотелось ощущать. И их же проявлять рядом с ним. Рядом с Сайно. Который сейчас был только глупой галлюцинацией, побочкой наркотиков и не больше. Больше была только разбитая о чью-то голову бутылка с бумажным признанием в любви внутри. Он задыхался, слушая лишь шумы Сумерских базаров за окном — кажется, помимо этого кто-то стучал в дверь. У него не было сил встать, даже взять чёртову ампулу в руки и залить в шприц казалось ужасно сложной задачей. Но даже так Тигнари боялся не того, что ему, возможно, выломают дверь и найдут в таком состоянии — было уже откровенно наплевать, как его найдут, — он боялся остаться один. А он и остался — с последними каплями покоившихся в организме сил стянул пушистое одеяло со своей кровати, вкладывая один край в зубы — смерть, хоть и была простым решением, не должна была быть мучительной. За это Сайно точно бы его не простил. День кончается здесь — на дряхлом полу общежития, которое давным-давно осточертело Тигнари. Осточертело — ведь Сайно здесь больше нет. И никогда не будет. Вдох, бессильное движение хвоста и опускающиеся тяжелым металлом веки. Тигнари слышит до боли знакомый голос. И он же расставляет руки вперед — жест объятий, — десятый день готовившийся встретиться с призраком своих надежд.

***

На лицо приземляется несколько капель холодной воды. Открывать глаза кажется ужасной идеей — через закрытые веки ощущается слепящее солнце, делая привычную темноту белой ослепительной вспышкой — даже так, даже с закрытыми глазами. Преследует ощущение, будто на Тигнари положили огромный тяжёлый булыжник, который придавил его всего — и только ладони со стопами смешно высовываются из-за куска камня. — Вставай, — голос, почему-то такой желанный, но не ласкающий слух — всё нотки агрессии, — сопровождается касанием пальцев к своим щекам. Они давят на начало челюсти, поворачивают его лицо прямо — туда, где находится собеседник. У Тигнари колотится сердце и открывается рот — нет, не от удивления, от самой настоящей боли из-за сжимающих скулы пальцев. — Блять! — шипит и цыкает студент, когда, помимо дискомфортных касаний на лице, ощущает, что ему выпрямляют руку. — Сайно, пожалуйста, прекрати! — Открой глаза, — и он, противясь своей воли, оставшись без выбора, открывает. Видит перед своим лицом студента биофизика, его соседа. Его брови сведены к переносице, одна рука все ещё сжимает щеки, а другая намеревается согнуть Тигнари руку. — Я не буду спрашивать, чем ты вчера занимался. По тебе видно. Сначала Сайно рассматривает его лицо — видимо, замечает характерные синяки под глазами, которые стали еще больше. Тигнари становится неловко. С пунцовыми веками и прилипшими от пота волосами к лицу он отворачивается, только бы не смотреть в эти алые глаза. — Ну и что заставило тебя на этот раз? — вздыхает собеседник, убирая пальцы от лица Тигнари. Остались четкие красные следы пальцев и маленькие вмятины от длинных ногтей на скулах. — Прости, я… Его вздох прерывают грубым дёрганием руки — той самой, где до боли измученный сгиб локтя, и Тигнари болезненно стонет. — Ты идешь в душ. — Я хочу выспаться… — он пытается упасть обратно на подушки, но Сайно лишь сильнее тянет его на себя. — Не потребуется, сейчас проснешься. В персональной ванной их комнаты грязная плитка, несколько упавших с полки шампуней, бальзамов Кавеха и сломанный барабан стиральной машинки. Тигнари, как самый настоящий кот, царапает когтями ванную, пытаясь встать и выкинуть своё тело за бортик. Достаточно… удивительно, учитывая его лисью природу, относящуюся к семейству псовых. Сайно с нажимом придерживает его за голое плечо, заставляя остаться сидеть на месте. Вода, которая попадает на лицо, заливается в без того раздражённые глаза — Тигнари хочется рыдать и хныкать, показывая всё свое нежелание здесь находиться. Сайно не очень-то и бережно поливает его голову душем. Он наверняка злится. Даже по этим сведенным бровям к переносице всё-всё видно. Тигнари рассмотрел бы лучше, если бы ему позволили поднять взгляд. — Холодно, Сайно, — студент медицинского заикается на каждом слоге, а его другу — будто обыденность — ничего не мешает зацепить чужой подбородок пальцами, чтобы посмотреть на губы. Синие. — Пожалуйста, я хочу выйти. — Сиди, — отрегулировав воду, отвечает Сайно. — Лучше бы я никуда не уезжал… — Ну что ты гово… — Помолчи, Нари, не хочу тебя слушать. От таких слов по-настоящему разбивается сердце. «И будто совсем это не забота», — думается в моменте. С разбивающимися о рёбра бабочками в груди, с трясущимися коленями и этими постоянными вздохами сверху — забота ли? Не хочется думать. Не хочется убеждать себя в том, что поступки Сайно это просто нежелание видеть друга в состоянии после наркотического опьянения. После этого хочется лишь снова закрутить себе траву, разделить очередное «колесо» напополам с Кавехом или — ему всё так же всё равно — задыхаться бензином в целлофановом пакете. Тигнари был бы рад быть с кем угодно, но не с Сайно. Быть бы под чем угодно, лишь бы не ощущать касания грубых рук. Не с Сайно, которого он до безумия любит, который «случайно» слишком нежно проходится по его голой спине, и что ещё хуже — вызывает примитивную реакцию кожи от приятных поглаживаний. Банальные мурашки. — Вставай, Тигнари, — душ Сайно не выключает. Говорит всё тем же тоном, что и до этого — таким же обиженно-спокойным, будто всё, что сделал его сосед — бросил вещи на чужую кровать по пьяни. Словно и не было ничего: ни разбросанных шприцов, ни умирающего Тигнари, ни этих посиделок в ванной под холодным душем. — Может, это я не хочу с тобой разговаривать? — он обиженно дует губы, обнимая себя за плечи. Под боксеры затекает вода, и они становятся слишком тяжёлыми и липкими. Есть необходимость их снять — прямо тут, перед Сайно, у которого складка меж бровей, по ощущениям Тигнари, больше и не разгладится — слишком уж долго там покоится. Но вместо ответа следует действие. Биофизик выключает кран, так и не договорившись с другом о его комфортной «стирке». Вообще-то единственное, что Тигнари считает здесь комфортным, — это сломанный барабан. Такой убитый и не жалуется. И никто его не моет в раннее утро. В шесть часов утра, если только, сумасшедшие студенты, что готовятся к скорой сдаче проекта, всё еще не спят. В пятьсот пятой комнате немного другие проблемы — не случившийся передоз и лисица в ванной — это не то, чего хотел бы хоть кто-то из здесь присутствующих. Сайно выжимает пушистый мокрый хвост, лежащий прямо на чугунной ванне. Первая их битва кончилась там, где могла бы и не начаться. Тигнари чувствует, как Сайно старается сильно не давить на продолжение позвоночника — только выжимает воду из меха и не более. Но даже из-за этого, даже из-за такой близости хочется кричать. Безумно сильно он желает лишь смахнуть липкие волосы, что закрывают обзор на слив в ванной, и, по возможности, упереться в стену. Пока только дрожащей ладонью собирает волосы в кулак. Сердце мечется умирающей ланью с окровавленным бедром, что пытается выжить. Тигнари тоже пытается по-своему. Игнорирует — насколько это возможно — прикосновения к своему хвосту. Даже задыхаясь от чувств, не признает, насколько ему хорошо и плохо одновременно. Теперь с Сайно хочется поругаться — вцепиться когтями в самую глотку, чтобы больше не трогал. Или поцеловать, вжавшись своими синими губами в чужие розовые. Так себе противостояние. Выходить Сайно не собирается даже тогда, когда Тигнари, перешагнув через бортик с помощью чужих рук — мышцы ещё слабые, — остаётся стоять на холодном кафеле в одних трусах — мокрых трусах. Наверное, по взгляду студента медицинского можно было понять, что: «ну, сейчас тебе не стоит здесь находиться», но Сайно, только скрестив руки на груди, отворачивается к стене и протягивает полотенце. — Раздевайся, смотреть не буду, но тебя одного не оставлю. — Это личное! — неожиданно даже для самого себя получается прикрикнуть. Он зажимает рукой рот, а после ощущает, как обычно бледные щеки снова становятся пунцовыми. Потому что это не: «мне не нравятся парни, Нари» — что означало «мне не нравишься ты»; это не очередная кошмарная галлюцинация под седативными препаратами, с которыми он не единожды перебарщивал. Это: «я могу остаться с тобой», и Тигнари теряет под ногами почву. До беспамятства влюбленный, чуть не убивший себя этой ночью, в избытке чувств — теряет. Потому что это не интимные намёки, а та самая сомнительная для Тигнари забота. И Тигнари готов её принять. Даже если это не будет взаимно — он попытается вновь. — В трипе я думал, что ты умер, — он совсем небрежно завязывает полотенце на своём теле — короткое, от бедер и чуть выше колен. Сайно вздыхает и упирается спиной в стену. — Девять, блять, дней назад. Я не знаю, как можно было так… подумать. — Потому что это наркотик, Тигнари. Ты чуть не убил себя, а если бы… — На пол падают тёмно-синие боксеры. Дискомфорта не ощущается — быть таким. Быть открытым с Сайно настолько. Чёрт. Он, кажется, не дышит. — Если бы я не пришел… — Спасибо, Сайно, — лисья походка в приглушённом тускло-жёлтом цвете выглядит настоящей. По-настоящему животной и охотничьей. Сайно пытается спасти себя стеной, за которую прочно уцепился взгляд, чтобы не упасть, казалось бы, с небоскрёба — а это ощущается именно так. Потому что Тигнари подходит слишком близко — и все их ссоры с каждым сокращающимся сантиметром между ними кажутся полными пустышками. Только Сайно известно, что это не так. Наркотики — это не просто побаловался и забыл. Они прочно садятся человеку на шею, держатся за голову и свешивают ножки. Чтобы потом мог свеситься употребляющий. И простить такие выходки — то же самое, что смотреть на тонущего человека и приговаривать «он всего лишь плавает, последствий не будет». Но каждое действие, как правило, несёт за собой кучу последствий. И, возможно, это прикосновение губами к золотистой — в свете ванной — коже на шее тоже могло бы принести еще одну стопку бумаг для заполнения в конце рабочего дня. Только вот Тигнари может позволить скинуть её со стола, разорвать, как кучу ненужного мусора, а Сайно… Сайно нет. Потому что Сайно — человек-принцип, позволяющий в последнее время себе слишком много вольностей. Как и в этот раз. Как и всегда рядом с Тигнари. Не чуть мягче — а зарывающийся в гусиные перья послушный пёс, именно так ощущается ломать самого себя. Первый вздох — первая победа. В одной жизни с громкими базарами, с героиновыми шприцами в портфеле и соседом Сайно, впервые подающимся ласкам. Ласкам кого — очередного молчаливого отказа и заботливого укрывания пледом соседские плечи уснувшего за ноутбуком Тигнари. Теперь он просто целует Сайно губы — так по-глупому, так по-простому. Так наивно. Тигнари наивен весь — но теперь с градусом, спустившимся до нуля. Хотя бы на этот миг. Хоть на одну секунду. И Сайно целует в ответ — мокро и с языком. Так, что встают дыбом волосы на руках, а щёки млеют. Нежно, как не было у них никогда. Ведь сегодня — сегодня всё по-другому. Становится жарко, когда теплые ладони ложатся у края полотенца, задевая тазобедренные косточки и одновременно придерживая хлопковую ткань. Они целуются неспеша, не думая, кажется, ни о чём. Тигнари стонет прямо в поцелуй, когда Сайно кусает его губу. Всё ощущается таким ветреным, смазанным и просто нереальным. Как в самом настоящем трипе после веществ — только скромные мурашки ползут не от очередного озноба, а из-за кончиков пальцев Сайно, что так нагло — боже, пусть так продолжается и дальше — лезут под полотенце. — Нари, подожди… Но Тигнари контролировать себя отнюдь не собирается. Как марионетка, двигаемая лишь кукловодом, подаётся своим желанием. Понять бы, что дёргающий за ниточки на самом-то деле стоит перед ним. Вот же они, эти бесцветные нити — пробираются вместе с пальцами под махровое полотенце окончательно, стоит только огладить член Сайно взамен. У них на двоих — только скучная комната общежития, секрет Тигнари и сладкие поцелуи. У них на двоих — только грустное молчание, запоздалая для их отношений друг другу дрочка и зрительный контакт. И такое же печальное, как и вся их драма-комедия, на выдохе: — Я тебя люблю. И совсем неожиданный кивок в ответ: — И я тебя, Нари. Возможно, больше не будет этой комнаты в общежитии. Может, не будет шумного базара за окном, не будет всех этих поцелуев в ванной комнате — наверное, первых и последних. Зато у Тигнари, бросающего последний шприц на кафель через бортик ванной, будет такое тёплое «мы» на устах.