дождь

дождь. дождь, который, в отличие от снега, возвращал в реальность каждым постукиванием по окну. дождь, дающий лёгкую надежду на хорошее будущее, смывая то, что было и, хотелось бы верить, никогда не повторится. это было будто бредовый сон с галлюцинациями, который заставлял не дышать, замолкнуть на секунду и слышать лишь робкое биение сердца и течение мутной крови по сосудам. у обычных людей из-за этого был бы нервный тик, или, может, они бы явно перестали верить в себя, отдавшись порыву чувств. но был лишь один человек, который видел такое каждый день, каждую секунду, теряясь в реальности и принимая за нее только те моменты, когда его накрывали подобное видения. ему было хорошо лишь в случае таких вещей. и он был счастлив тонкая сигарета марки muratti была неаккуратно втоптана в пепельницу, а из пачки была взята последняя. вероятно, выкуривать целую пачку за утро было глупой идеей, особенно на голодной желудок и с кофе. анго всегда пил только черный кофе и курил самокрутки, табак для которых заказывал из Вирджинии каждые полгода. его одежда всегда была аккуратной, его слова были к месту, а вся его жизнь была расписана по секундам. он был главной надеждой своих родителей, которые уже потеряли одного ребенка, найдя его повешенным в своей комнате. причиной, разумеется, было давление их же самих, ведь их сын хотел работать врачом, а не кем либо ещё. в том и проклятье, кажется, всего их рода - молчание и терпение. да анго и сам был таким, постоянно молчал, даже без причины или с ней, будто его лицо было вовсе не лицом, а камнем, с похожими очертаниями, вставленным в дырку в голове и служившее внешней оболочкой. казалось, он был таким правильным и одиноким, таким идеальным и до ужаса неприятным, что порой закрадывалась впечатление, что он не человек вовсе. анго всегда смотрел на часы строго по расписанию; в пятнадцать минут каждого часа. он сам был как часы. строгие и лаконичные, украшающие свою же руку. он не был, а казался. каждое его утро начиналось ровно в шесть, с сигареты, кофе и утренних размышлений, затем судоку или кроссворды, на которые его подсадил один из его коллег, разумеется, выше по рангу. каждую среду рампо читал книги кафки, по воскресеньям он прогуливался с утра, на часик, пока не откроется ближайшая кофейня и обязательно покупал там кофе. эспрессо. горький настолько, что, выпив его, обычный человек бы сразу же выплюнул или, может тер бы свой язык, пока не содрал с него значимую часть и пока вкус крови не перекрыл бы всю ту горечь, невзирая на его вкусы, ведь ужасно дешевого кофеина там было чуть ли не больше, чем воды. каждый день одинаково. одно и то же. обыденность настолько тошнотворная, что лучше уж не жить, чем существовать также, как он. да, именно существовать. в свои тридцать с небольшим он ни разу не был счастлив. ко всему прочему, он ни разу и не чувствовал себя несчастным, не испытывал горя, не был недовольным своей жизнью. для анго она была более чем приемлема, хоть требования были и невысоки. он явно не был высокого о ней мнения, впрочем, это было весьма взаимно. так и проходило его жалкое существование, окрашенное в серые тона и похожее на пустынную глушь, где нет ни души и которую посещает только уставший в дороге путник в один из своих небольших перевалов. впрочем, в его жизни было только одна вещь, поменявшая ее настолько, что сложно было назвать того человека и анго одним и тем же. нельзя даже было сказать, что этот человек ранее только существовал, казалось, он всегда цвел и был таким счастливым. одасаку. так назвавал своего коллегу в другой организации анго. в действительности его звали ода сакуноске, но анго без причин начал называть его таким странным прозвищем. одасаку был всегда теплым. у него был старый плед темного цвета с парой несмывающихся пятен, его очень темные карие глаза цвета кофе без молока и прочих добавок всегда казались улыбающимися. он любил кари и горячий шоколад и сам будто источал тепло, радость и свет. он был очень высоким, на удивление, очень худым и щуплым, хоть внешне и казалось, что он сильный и даже немного мощный. в свои тридцать восемь лет он смог приютить у себя дома нескольки детей из приюта, хотя, казалось бы, не имея постоянной работы, может, даже хоть какой-то законной, одасаку был очень неплох в подделке документов, а его харизма и обаяние помогла ему не меньше, чем кошке ее тихий шаг и проворность в охоте за мышью. на деле, ода был из тех людей, которые хотели помочь всему миру, оставив себя без гроша. он начал незаконно работать на мафию лишь тогда, когда понял, что не сводит концы с концами и не смог посещать свой любимый бар, что было сильным ударом для него. к сожалению, он был в таком положении, когда повстречал анго. неудивительно, впрочем, что они познакомились именно в тот момент, ведь их встреча так или иначе должна была произойти, может, чуть раньше или позже, но тем не менее, их встреча была настолько обыденной и рутинной, будто так было всегда. будто так и должно быть. впервые они встретились в баре "люпин". одасаку был заядлым фанатом этого места и, кажется, каждая пылинка на старых полках, не протиравшихся лет двадцать, его знала. кажется, сам ода пропах запахом бара с его замытыми стаканами и окнами, с его старыми, частями порванными обоями, полом со скрипучими половицами, пахнущими пылью после дождя и слегка гниющими после нескольких десятков лето существования бара, низким хриплым голосом неизменного бармена, лёгким джазом с незамысловатыми мелодиями. одасаку будто был одной частью этой большой семьи, но и сам бар уже плохо представлялся себе без одасаку. несмотря на то, что у него редко были свободные деньги, раньше он заходил сюда строго каждую субботу. порой, даже не заплатив, имея хорошую репутацию постоянного клиента маленького бара со средним, но дешёвым, алкоголем, он мог себе такое позволить, хоть и чувствовал вину. да, несмотря на периодический недостаток денег, ода старался сюда захаживать. хоть в последний раз он был больше месяца назад, его радушно приняли и, видя улыбку на лице официантки, он сам глупо улыбнулся, неловко почесав затылок, как он делал это обычно. но, что было явно не так, как бывает обычно, так это его любимый стул за барной стойкой, оказавшийся занят. и никем иным, а анго сакагучи. коллегой, с которым одасаку не хотелось бы пересекаться никогда. ведь он излишне строг и требователен, он странен прежде всего как человек, его будто не существует. у оды сложилось слишком плохое мнение о своем товарище по работе и, вероятно, из-за этого даже не стал спорить, а сел рядом, хотя очень осуждающе смотря на анго, что уставший сакагучи не заметил. да и не важно, наверняка, не хватало ещё ссориться с товарищем по работе из-за такой ерунды. - вы часто бываете тут? - хриплый голос, возникший из пространства, вывел одасаку из раздумий. разумеется, он часто бывает здесь, что за глупый вопрос. - так вы здесь частый гость? - вопрос повторился. одасаку посмотрел на того, кто его задал, и с удивлением осознал, что голос принадлежал анго. тому анго, которого он сторонился, кажется, даже боялся его строгости и расчётливости, его серых костюмов и уложенной прически, которая так раздражала одасаку. хотя он ужасно раздражал, весь вычурный до тошноты, правильный и аккуратный, невероятно идеальный. но сейчас его холодный и безэмоциональный голос был хрипловатым и с той развязностью, которая характерна для людей, пропустивших пару бокалов. - бываю иногда. - негромко произнес ода, немного помолчав, а затем добавил - вы, кажется, тут впервые. анго посмотрел на собеседника внимательнее, прищурив свои и без того узкие глаза. ему казались знакомыми эти рыжевато - русые волосы, черная рубашка с тонкими белыми линиями. пусть они и не встречались, анго точно его помнит, помнит его карие глаза, которые были слишком похожи на сакэ, выпитый анго минут пять назад. он был даже очарователен в своей неаккуратности, в своей неидеальности и изъянах, а его недоумевающие взгляд, низкий хриплый голос казались анго даже привлекательными. может, если бы не алкоголь, сакагучи догадался, кто сидит перед ним, но, видимо, он слишком плохо переносит спиртное, а одасаку практически не знал. позже, разговорившись, оба закурили и сошлись на том, что стоит видеться чаще в баре, который смог предоставить кров их оттаявшим сердцам, хрипловатому смеху, спущенным взглядам и неловким прикосновениям. сейчас же анго, кажется, был истинно счастлив. он жил с одасаку и несколькими детьми, так сильно привыкшими к сакуноске, будто рыбы без воды, сразу бы погибли, оставь он их. они жили в небольшой трёхкомнатной квартире анго, который вместе со своим коллегой делил одну комнату, да и не только ее, впрочем, дело вовсе не в этом. остальные комнаты, большую и маленькую, отдали под ответственность маленьких жильцов, которые исправно убирали ее и в целом хорошо содержали. они прекрасно справлялись между собой, даря друг другу хорошее настроение и, кажется, то мнимое счастье, о котором мечтает каждый. тем не менее, анго чувствовал себя странно и не мог признать, что ему тут и не слишком хорошо; он слишком уважал человека, чьи интересы он ставил выше своих и, не желая его огочать, что было невероятно свойственно хозяину квартиры, решил принять такую судьбу и, неловко уживаться с ней, ведь жить с ней ему было все же трудновато. анго прекрасно играл на фортепиано, что никак не могло не отразиться на посторонних. его слушали хоть круглые сутки, впрочем, были бы сутки квадратными, его все ещё слушали бы до потери сознания, наблюдая, как длинные тонкие, слегка белесые и с аккуратным кольцом, пальцы ловко перебирали белые и черные клавиши, издавая приятные звуки и, будь они едой, были бы вкусными. это даже завораживало, прежде всего, своей сложностью и, как следствие, невозможностью к повторению и неуважению. казалось, небо расторглось над головой, а, услышав чудесные звуки, легко сошлось назад, обязательно извинившись за причинённые неудобства. анго играл Бетховена и терпеть не мог Моцарта. ему была ближе пятая симфония Бетховена, чем все произведения Моцарта вместе взятые. хотя реквием, пожалуй, ему очень нравился, а особенно то, с какой аккуратностью и точностью он написан, ведь та доскональность, которой владел анго пот виде всего, могла отступить лишь при музыке, и то, не вся. ложью было и то, что анго любил играть на фортепиано. он это абсолютно ненавидел, но видя интерес окружающих, стал с глупой улыбкой своих тонких потрескавшихся губ заявлять, что даже, кажется, рад иметь у себя такой талант. а дети, не замечая лжи, на которой были взрощены всеми, кроме одасаку, верили ему, хваля его игру. была ещё причина, по которой строгий и вычурный анго играл на фортепиано. он этого тоже не желал признавать, хотя, прекрасно понимал и, кажется, заявил, что умеет играть так хорошо, что большего не сделает. это, разумеется, было правдой, но прямо сознаться себе, что он бездарен во всем, кроме фортепиано, курения и бумажек он не мог. потому, кажется, и страдал от своего таланта или его отсутствия. одасаку был одарен не меньше. он писал чудесные стихи, печаль которых была и их самой большой радостью. он хорошо фотографировал и практиковался в каллиграфии, что перенял у своего давнего коллеги. анго бы, конечно, хотел сделать то же, но имея таланта в разы меньше, нежели сакуноске, предпочел даже не браться. удивительно было и то, что показалось бы обычному человеку чрезвычайно мелочным и никчёмным, настолько типичным, что его простота была чрезмерной и до абсурда глупой. анго никогда бы не смог признаться, что он сильно завидует. до дрожи в руках, до тошнящего чувства в желудке, до мурашек и каши в голове, он никогда и никому бы не признался в том, что он может завидовать. впрочем, может он этого и не делал, может, ему было действительно плевать на предмет своей зависти, но если бы анго хоть раз бы мог, он бы наверняка не признался, зависела ли от этого его жизнь или жизнь его близких. анго любил курить, кажется, больше жизни. отправили бы его на необитаемый остров и позволили взять пару вещей, он прихватил бы пачку сигарет и пистолет, чтобы, выкурив все, со спокойной душой уйти. безусловно, анго не был помешан на своей зависимости, но каждый раз, когда он курил и видел, как это замечают дети, немедленно убирал все следы своего преступления и, конечно, глупо улыбался с закрытыми глазами, давая детям ложную надежду о своем внутреннем спокойствии. одасаку любил обнимать его сзади, со слегка ссутуленной спины и мягко целовал в макушку, когда анго делал все, что угодно. он мог готовить свой не самый вкусный карри, который, видимо, был настолько ужасен, что даже хорош, ведь и дети, и ода любили карри всей душой и каждый раз восхищённо закрывали глаза от удовольствия, которое приносил им порой недосоленный, как считал анго, карри. анго был настолько тревожен и, пожалуй, странен для любого человека, раз не мог выразить ни каплю поддержки, лишь пытался делать то, что делали его родители - дарить подарки и все остальное, он был готов на все, кроме слов и действий. он не могу проявить внимание, но искренне пытался. он пытался. он действительно пытался. он и правда был рад проводить с ними время и, кажется, привязался к ним не меньше, чем они, пусть и понимал, что это не будет счастливым концом для обеих сторон, но зная одасаку, продолжал заботиться о том, что его, разумеется, радовало, но не делало чересчур безумным или окрылённым. он был, как считал сам, абсолютно бездарен. анго настолько себя презирал, что был готов на все, дабы заслужить любовь и доверие своего возлюбленного, абсолютно не понимая, что этого невозможно заслужить, этим надо просто наслаждаться и, вероятно, захлебнуться в этом, как в болоте. он абсолютно не умел танцевать и, как-то раз, увидев старый пыльный граммофон одасаку, он лишь тихо хихикнул, почувствовав объятья со спины и тихое, почти шепотом, предложение потанцевать, на что последовал стремительный отказ. анго не желал, что его бесталанность была так халатно показана, поэтому на все уговоры одасаку он лишь тихо, но прямо отказывался и, услышав звуки музыки и увидев то, как его партнёр потрясающе танцует, он посмотрел на него опущенными глазами и, казалось, сжался в несколько раз, пусть и после этого сильные руки одасаку взяли его за талию и мягко притянули к себе, забирая его силы и показывая свою любовь в этом, со стороны одасаку абсолютно профессиональном, но неуклюжем для анго танце. одасаку смеялся всякий раз, когда анго отдавливал его ноги или сильно сжимал плечи, но его смех был настолько теплым и уютным, что анго сам немного рассмеялся. они танцевали одни, их силуэты кружились на дощатом, не покрытым лаком полу. их лица были действительно полны любви, ласки и, пожалуй, даже некоторой творческой страсти. одасаку учил анго любить себя и любить творить и самовыражаться. он учил анго, что любовь невозможно заслужить, в ней надо быть и существовать, она невозможна, если оба запуганы. пожалуй, он чувствовал себя даже хорошо, находясь с одасаку и их детьми. анго верил, что это были их дети и что они были нормальной семьёй, абсолютно нормальной, ни капли странности и, кажется, полной идеальных отношений и любви в себе... но разве это правильно, когда подобное длится неимоверно долго, что аж тошнит от того, насколько хороша чья-то жизнь? разве это то, что анго мог считать правильным? анго всегда боялся, что он не прав. он понимал, что это когда-нибудь закончится, ведь у него ничего хорошего не должно быть и не было бы никогда. это неправильно для него, пусть правильно и для других. он не хотел терять свою приобретённую семью, не хотел терять оду сакуноске... но не был ли он слишком эгоистичен, желая сохранить все это для себя? он, может, был и неправ, желая оставить их при себе, но разве иначе бы поступил человек априори опустошенный и нашедший то, что ему дорого? иногда анго сам жалел, что полюбил, ведь тогда бы он не испытал всей боли потери, когда, неся за спиной любимый цветок одасаку (ведь тот ненавидел букеты, но любил живые цветы) и маленькую коробочку, содержимое которой стоило, пожалуй, действительно много даже для него. он, кажется, был в некой эйфории, повторяя про себя лишь одну фразу, настолько любимую людьми близкими, что догадаться можно было лишь посмотрев в его сщуренные карие глаза с явным блеском и увидев его румянец. он был счастлив так, как никогда, ведь знал, что вся церемония бессмысленна и он испытает большее счастье и удовольствие, когда раскроет весь свой план и, безусловно, осчастливит одасаку. анго не ожидал, нет, понятия не имел, что его ждёт... он не помнил, как зашёл в комнату, разумеется, на тот момент от счастья или чего-то сродни этому, не иначе, но после наступил шок, паники не было и, кажется, ничего похожего, он будто перестал дышать, увидев трупы своих подопечных по всей комнате, испачканные кровью стены, окна, детские кровати, игрушки и, главное, тот ужас на их лицах, тот страх и, кажется желание закричать... что же это могло быть? анго не помнил, что делал позже, он лишь помнил то, как сидел в ванной и трясущимися руками раз за разом набирал номер анго и, кажется, сошел с ума. иначе быть не может. 78 пропущенных. и ни одного ответа, все тихо, пусто, как и в сердце анго, что-то будто переклинило и сломалось на тысячи осколков, вонзившиеся ему в душу, лёгкие и все остальное, заставив его делать своей смерти больше, чем когда либо. он никогда больше не забудет, как тряслись его коленки, как его ужасно бледное, обескровливанное лицо, уже без способности к слезам, терпеливо смотрело, как его пальцы, тонкие и худые, тоже тряслись и набирали все один и тот же номер и как потухал свет в его глазах каждый чертов раз, когда он не слышал ответа с того конца трубки. позже он, все же, услышал голос, но не пленящий, низкий и слегка хрипловатый голос оды, а звонкий, картавый и совершенно противный голосок дазая, правильно даже сказать звук своего малолетнего коллеги, который, несмотря на все, был очень дорог анго. тот лишь тихо произнес, что больше ничего не будет. ни оды, ни их жизни. ничего. все кончено, ведь одасаку умер у него на руках. прямо сейчас. анго будто слышал его последний тяжелый вздох человека, находящегося слишком близко к вещи, которую люди так старательно избегают и стараются спрятаться где-то угодно, хоть это было не так. он был несчастен настолько, что слово счастье было лишним даже так. он был разбит. он не жил, даже не существовал, его попросту не было. он не мог поверить, что что-то так легко и просто разрушило его жизнь, его счастье, его надежды и, кажется, попытки верить в себя и других. его доверие. его желание быть любимым и любить. он не мог сказать ни слова, как только думал о том, что могло бы произойти с его возлюбленным и детьми. он не могу понять, почему они, а не он, анго. почему его бросили, почему он снова один, снова разбит, но намного больше, нежели когда либо. он не мог чувствовать, его лёгкие заполнило нечто, чего доселе никогда не было. он буквально задыхался, его действительно душили, ломали кости, выдирали каждую клетку кожи одну за другой, оставляя кровоточащие раны и смеясь над ним. он был подавлен. он ненавидел весь мир и себя. такой ли судьбы он хотел? так ли ему нужно было разорвать свою душу и сердце, впустить туда то, что ему было до этого неизвестно, что манило и жаждало заполнить его одинокую душу?.. дождь. дождь, который, в отличие от снега, возвращал в реальность каждым постукиванием по окну. дождь, дающий лёгкую надежду на хорошее будущее, смывая то, что было и, хотелось бы верить, никогда не повторится. это было будто бредовый сон с галлюцинациями, который заставлял не дышать, замолкнуть на секунду и слышать лишь робкое биение сердца и течение мутной крови по сосудам. анго ненавидел дождь за то, что он шел всякий раз, когда он вспоминал одасаку. он ненавидел дождь за то, что тот пошел в день смерти самого близкого для него человека, хотя должен был стать днём их помолвки. он ненавидел дождь за то, что тот был так похож на анго и его неутихающую боль. анго устало вздохнул и с любовью посмотрел на выцветшие чёрно-белые фотографии, дававшие ему причины жить и хотеть именно жить, а не просто существовать, молча уставившись в стену и стоящие на старом деревянном столе и улыбнулся ненавистному дождю и одасаку, который был где-то там, за небом, землёй и солнцем. анго знал. и продолжал любить...