Красота

Кэйа за своими волосами ухаживал тщательно — ему хотелось быть красивым. Он глядел на светловолосых и ясноглазых мондштадтцев, на их мягкие локоны и в их лучистые глаза и хотел быть как они. Хотел быть своим. Такое взрослое и отчаянное желание в маленьком мальчике. Хотел нравится. Хотел, чтобы взгляд одной пары глаз алых, как рассвет над морем, как кровь из смертельной раны, как рубины в перстнях отца Кэйи, был прикован лишь к нему. Кэйа был жаден. Но его глаза были на порядок темнее, чем у мондштадтцев — вместо ясной синевы небес вокруг зрачков Кэйи плескалась морская пучина. Его глаза цвета грозных, буйных, беспокойных и переменчивых вод, топящих крепчайшие корабли. Но Кэйа продолжал ухаживать за волосами. Масла, зелья, маски и качественные шампуни. Его волосы были гладкими, с лёгкой волной. На ощупь — что самый дорогой шёлк и ни у одной его волосинки не секлись кончики. Алые глаза смотрели на эти волосы. Белые пальцы перебирали их, накручивали прядки, чуть оттягивали и подносили к аккуратному носу — вдохнуть запах. Алые глаза смотрели в глаза Кэйи. Смотрели долго, пристально, со смесью чувств, пока непонятных им в силу юности. Губы цвета свежего персика легко изгибались в чуть смущенной улыбке. Кэйа решил, что раз его глаза и кожа темнее, то надо это использовать. Он начал подводить их. Немного теней на веки. Иногда — блесток на скулы. Он втирал масла и крема в кожу, чтобы она была гладкой и ровной, приятной под пальцами, красивой на солнце. И Дилюк смотрел. Глядел, не отрываясь. Касался с наслаждением и легким благоговением перед чужой красотой. Кэйе этого хватало. Хватало даже когда он Дилюка уже (или ещё?) любил. Но Дилюку не хватало и он признался в любви, а Кэйа, зная, что загоняет себя в ловушку, зная, что обрекает себя на тоску и горе, поцеловал его в ответ. А потом Кэйа похоронил своего папу. Единственного, кого он так звал. Он коснулся алых кудрей в последний раз, огладил кончиками пальцев сомкнутые веки и долго, очень долго смотрел на рану на горле. Дилюка больше нет рядом. Кэйа продолжал втирать масла и тратить свою крохотную зарплату на шампуни. Главное, что ему нравится. Главное — что нравится Дилюку. Но от Дилюка нет вестей. А потом приходит записка. Короткая и сухая. Ни «как ты?». Ни «прости». Ни «Я скучаю». Кэйа стоит перед зеркалом. Гладит волосы. Ему никогда не нравилась длина. Просто, однажды, когда им было, одиннадцать, кажется, Дилюк сказал, что ему нравятся длинные волосы Кэйи. Кэйа стягивает свой длинный, лоснящийся хвост в кулаке. Оттягивает назад и обрезает одним резким движением. Становится необычайно легко. Нет, не на сердце. Там лишь тяжелее. А легче становится голове. Волосы, отказывается, что-то да весят. Кэйа перестаёт тратиться на масла и шампуни. Кожа становится суше. Волосы — ломче и тусклее. Кэйа больше не подводит глаза — того, чей взгляд он так привлекал больше нет рядом с ним. Больше нет его внимания для Кэйи. Волосы торчат во все стороны, будто он пёс, который только вылез из воды и встряхнулся. Их не уложить. Да и он не пытается. Порой, Кэйа забывает их расчесывать. Порой, они топорщатся твердыми иглами, но это только когда кровь засыхает. Кожа грубеет. Шелушится. Кэйа перестаёт пытаться смягчить мозоли на своих руках. А потом, в тот самый день, когда Дилюк вернулся и Кэйа, назло, из смешной детской мести, из глубокой обиды, из страха, из-за руки, сжавшей сердце, проходит мимо, будто не заметил, Кэйа вновь стоит перед зеркалом. Копается в вещах, пытаясь отыскать остатки масел и кремов. Он втирает их в волосы и кожу, критически оглядывает себя. А потом вдруг замирает. Осознание того, что без Дилюка, без попыток заслужить его касания, взгляды и внимание (его любовь) Кэйа стал самим собой, бьёт под дых. Капитаном кавалерии. Изящным, но с грубыми пальцами и сухими волосами. С выразительным взглядом темного глаза и многозначительными ухмылками, улыбками, фразами. Не идеальный. Красивый не как аристократ. Красивый иной красотой. Красотой дикой. Необузданной. Красотой манящей, словно песня сирен — подойди, позволь обнять и я утяну тебя на дно, забрав себе твоё сердце, твою душу, твоё тело, твоё всё. Кэйа движется изящно и плавно — так хищник покачивается на лапах, прежде, чем кинуться на добычу. Грация, предупреждающая о смертельной опасности. Кэйа — доспех язвительности, тщательно прячущий ранимость души. Его красота холодна, как океан. В ней та же тайна, манящая своей глубиной, неразгаданностью и опасностью. Но Дилюк изменений не замечает. Он вообще, в отношении всего, что касается Кэйи, порой, до смешного слеп. Дилюк видит только синие волосы и глаз. Дилюк, порой, думает остались ли эти волосы такими же мягкими, какими были тогда, когда он их касался. Но много места эти мысли не занимают. Кэйа и с Дилюком теперь такой, какой есть. Он не сглаживает углы, не сковывает и не ограничивает себя, боясь быть отвергнутым. Он уже отвергнут. Выкинут прочь. Вычеркнут из жизни. Вымаран из горячего сердца. Дилюк раньше думал, что Кэйа похож на кота. Теперь он смотрит на корсет, обтягивающий талию. На штаны, плотно прилегающие к ногам и подчёркивающие бёдра. На разлёт острых ключиц и крепкую грудь, видные в вырезе рубахи. На лукавство, таящееся в уголках губ. Внимательность и подозрительность, живущие на дне глаз. Дилюк изменений не замечал. Кэйа для него почти не изменился. Кэйа — кот дикий. Тот, который гуляет сам по себе. Тот, который приходит и уходит когда пожелает. А коты — хищники. Дилюк помнит, как саднили укусы по телу. Кэйа понял, что для него любить Дилюка — тоска и горе, ловушка смертельная и неизбежная. И Кэйа гордо сделал шаг в клетку… Дилюк же слишком поздно понял, что для него любить Кэйю — всё равно, что птенцу залезть в пасть пантеры. …и, сам того не ведая, сжал Дилюка в своих когтях. Они друг для друга — мечта. Красота Дилюка иная — аристократичная сдержанность пропитала все его точёные черты. Каждое движение — сдержанная власть уверенного человека. Лицо Дилюка — ровный фарфор вежливой маски. Они так похожи и, одновременно с тем, так различны. Они друг другу — судьба. Предназначение. Они друг другу несут погибель. И в своём стремлении любить они прекрасны, словно бабочки, слишком близко подлетевшие к огню. Кэйа отворачивается и проходит мимо. Он всё ещё в клетке, но он чувствует, как она становится меньше с каждым днём. Дилюк опускает взгляд и тонко ухмыляется сам себе. Когти заострились с годами и лапы большого кота стали сильнее. Хватка становится крепче. Рано или поздно бабочка подлетит к пламени слишком близко и крылышки её неизбежно вспыхнут. Ярко. Ослепительно. Прекрасно. Всего на мгновение. А потом тело тельцо осядет на землю пол кровь на снегу — завораживающий контраст хлопьями серого пепла.