Невернувшийся

С потёртой чёрно-белой фотографии в разбитой рамке смотрели горящие молодецким огнём глаза новоиспечённого и ещё улыбающегося офицера: гладко выбритого, рослого и крепкого юноши с короткой стрижкой и чёрными, как смоль, волосами. Его узкое ромбовидное лицо с обтёсанными высокими скулами, зрительно снижавшее и без того относительно малый возраст, не давало взглянувшим на фото и возможности предположить, что он уже имеет лейтенантские погоны. Чего ещё не могут предположить, так это того, что он мог бы сделать неплохую карьеру в кино или театре, местах, где ценились те тонкие черты лица и его артистичная живая натура, коими наградила его алмыко-реканская кровь. У него были все возможности это сделать, когда даже будучи втянутым в эту семейную авантюру уже в Филапольской военной академии ему предложил сыграть роль в «патриотическом фильме» небезызвестный режиссёр Вайш де Рем, однако, съёмка в агитке поставила бы крест на его дальнейшей офицерской карьере, чего благородный представитель рода Ангреф, чей основатель щедро оплатил своей и чужой кровью статус их фамилии, не мог себе позволить. Клаус, возможно и хотел бы иной судьбы, не связанной с корпусом морской пехоты, но честь воинской династии, уважение отца, пусть и не боевого, но офицера, на мгновение стали стоить для него куда больше, чем собственные мечты… Ныне же вряд ли кто-то смог бы узнать в том отощавшем, заросшем мужчине с трёхнедельной щетиной и потухшими стеклянными глазами, в которых периодически видится лишь мечущееся беспокойство, того самого Клауса… Прошло уже около месяца после его возвращения с того проклятого острова в холодном проливе Тэнгу, но образы пережитого всё ещё преследовали его, как свора злобных гончих из древних легенд. Уже третью неделю бывший лейтенант Ангреф почти не ест, да и не пытается есть, ничего кроме чёрствых сухарей, так напоминавших ему темирские рационы: домашняя еда заставляет его зубы ныть адской болью, а желудок – непроизвольно исторгать всё поглощённое обратно. Уже третью неделю он находится в состоянии полузабытья, не в способности закрыть глаза и отдохнуть на роскошной кровати с балдахином, валяясь на деревянном полу между прикроватной тумбочкой и углом комнаты, лишь изредка проваливаясь в то царство ужаса, которым стало для него единственное успокоение многих - сон. Уже третью неделю Клаус пьёт таблетки и микстуры, которые должны ему помочь, как заверил семейный врач… Но они не помогают! Теперь они все приходят к нему: рядовой Тейз, ищущий свою левую руку, оторванную осколком шального снаряда, капрал Лойченц, в отчаянии пытающийся заправить свои пульсирующие внутренности обратно, стоная и плача, но продолжая ползти к офицеру, ползти к Ангрефу, и сержант Лемарр, достигший 27, но самый старый в их отряде, разорванный напополам пулемётной очередью, от которой оттолкнул своего лейтенанта, лишь чудом удерживающий своё «тело» в единстве. Они стоят перед ним, они все винят его, а он клянётся, что хотел уйти с ними... В очередном порыве бессильной злобы, лейтенант сорвал со своей истёртой формы «Багровый крест» в золоте – высшую награду, которую в семье ещё никто до него не получал. Крест даже через форму обжигал его кожу, словно он был вытащен прямиком из адской домны. Ангреф забросил его в дальний угол комнаты, попав в семейный портрет. Среди всех изображённых, его измученный взгляд остановился на отце: его сдержанное и преисполненное родовой гордыней лицо особо выделялось на фоне «скромных» домочадцев. Оно наполнило измождённые разум и тело офицера неописуемой смесью гнева, разочарования и упрёка. «Честь семьи превыше наших желаний!»- вспомнил Клаус слова отца, пожар ненависти распалился ещё сильнее. Офицер встал и с неожиданной быстротой направился к шкафчику под портретом, резким движением он распахнул его, чуть не сорвав с петель дверцы, и достал именной «Харад» с полной коробкой патронов… Тонкими огрубевшими от окопного быта пальцами, похожими на небольшие мясницкие крюки, он быстро забил магазин винтовки и машинально щёлкнул затвором, чуть ли не вылетая из своей комнаты в полумрак коридора. В тусклом свете редких свечей, Клаус, чуть пригибаясь, почти бегом направился в извилистый коридор, напоминавший ему лабиринт траншеи, где он провёл четыре долгих года… С удара ногой он вошёл в спальню родителей, разбудив и ошеломив тех. - Сын…- сумел лишь промолвить сонный старик, как его голову разнесла «харадская» пуля. Дальше был слышен крик матери, который умолк после очередного раската винтовки. На секунду, пожар гнева отступил, освобождая место сожалению и отчаянию, но… «Ты же знаешь, как последние Ангрефы нуждаются в укреплении авторитета! Иначе о нас забудут при дворе!»- эхом отдались в памяти слова матери… Властолюбивой и тщеславной, как и отец. Новая волна гнева захлестнула Клауса, он вышел в длинный коридор, когда откуда-то сзади раздался скрип, солдат машинально обернулся и выстрелил. Темир научил его действовать быстро, слишком быстро, быстрее, чем он успел понять, что силуэт меньше привычного. Клаус подбежал к телу, лишь с расстояния в пару шагов он сумел распознать своего младшего брата – Люция. Единственного, кто плакал при его отъезде… Выряженный в нелепую пижаму десятилетний мальчика, он вышел на звук выстрелов, прихватив с собой талисман-подарок от старшего брата – плюшевого мишку – одной рукой он всё ещё сжимал его, пока второй безуспешно пытался пережать разорванное пулей горло. Ангреф отбросил винтовку и подбежал к брату, его глаза были полны страха, непонимания и той первобытной жажды жизни, что открывается лишь умирающим. Клаус пережал рану, пытаясь помочь, но быстро понял, что старания напрасны: он уже видел такие ранения. Через пару секунд Люций захлебнулся кровью, без малейшего понимания, почему он умер. Лейтенант Ангреф поднялся и сделал пару шагов обратно к месту, где он уронил винтовку, после чего упал, словно умирающий старый зверь, по его щекам катились горячие слёзы, пожар ненависти в его душе затух, когда выжег всё своё топливо… Ангреф привалился спиной к стене, погрузил горячую сталь в рот и с силой вжал спуск.