Там, где хорошо

      Генерал махаматра — тень, преследующая виновных во имя справедливого суда. Его беззвучный шаг не услышать даже в гробовой тишине скитаний от грядущего наказания. Но бесшумная поступь неизменно сопровождается ощущением надвигающегося приговора. Все повинные чувствуют его приближение, знают, что он близко, но не могут узреть, пока генерал махаматра сам себя не явит.       Сайно — генерал махаматра. Но лесной страж Гандхарвы всегда слышит, когда он приходит. За шелестом густой листвы, рычанием притаившихся ришболандов и журчанием пресных рудников Тигнари различает сквозящий нерешительностью шаг, чувствует в чистом влажном воздухе сухость Моря красных песков, ощущает его взгляд — совсем не тяжёлый и преследующий, а спокойный и ласковый.       — Столько лет прошло, а ты всё никак не избавишься от этой дурной привычки, — вздыхает Тигнари, не оборачиваясь. Это и ни к чему — Сайно наверняка понимает, что лесному стражу известно о его присутствии. — Так нравится подглядывать?       — Вовсе нет, — спешно отрицает Сайно, выходя из своего укрытия. Стряхивает с плаща каких-то мелких букашек, так и норовящих заползти за воротник.       — А я вот думаю об обратном, раз продолжаешь это делать даже после того, как я всё тебе высказал ещё в стенах Академии, — хмыкает Тигнари.       Сайно ведёт головой в сторону, пряча глаза, потому что на него вновь накатывает стыдливая неловкость от воспоминаний их общения в первую встречу лицом к лицу. Хотя в диалоге обычно участвуют, как минимум, двое, а Сайно тогда и слова не мог вымолвить, лишь оторопело вглядывался в красивые черты лица амуртовца, который зажал его в одном из многочисленных коридоров Академии и возмущённо грозил проткнуть писчим пером, если тот не прекратит свою слежку.       Тигнари всё так же сидит к нему спиной. Даже взгляда ни разу не бросил. Можно подумать, что он намеренно игнорирует или, в худшем случае, злится, но Сайно за столько лет научился читать его как открытую книгу и для этого вовсе не обязательно видеть лицо лесного стража. Ведь расслабленно прижатые к голове уши и свободно виляющий хвост говорят куда больше. Сайно подбирается ближе. Всё с той же бесшумностью для остальных, но слишком слышно для Тигнари. Тихо присаживается позади. Молчит, внимательно наблюдая из-за плеча за умелыми руками: как ловко длинные пальцы обрывают лепестки цветков-сахарков; как аккуратно складывают их в деревянную чашу к тычинкам пылающего цветка и вязкой слаймовой слизи; как точными, уверенными движениями перемалывают ступкой; как проверяют консистенцию, перетирая между подушечками получившуюся смесь. Ноздри щекочет от приторной сладости вперемешку с острой, будто бы перченной пряностью. Сайно утыкается носом в чужое плечо и старательно давит чих, выходящий сдавленным фырканьем.       — Почему ты всегда занимаешься этим здесь? Цветки-сахарки – обычные сорняки, растут по всему Тейвату, а пылающие бутоны выращивают и в теплицах Авидьи, — спрашивает Сайно. Тихо-тихо, куда-то между лопаток.       — Ты прав, — Тигнари слышно улыбается, продолжая перемешивать пряно-сладкую эссенцию. — Но здесь, рядом с ашаванскими рудниками, сладость у сахарков особенно концентрированная, такие не вырастить людскими руками даже с удобрениями из фрукта харра. А пылающие цветы в околоводных местностях отличаются чуть большей восприимчивостью к влажности и сохраняют внутреннее пламя даже при купажировании с жидкими консистенциями. Да и мне так легче. Тут спокойнее: даже плесенников не так часто можно встретить. Тут проще: руки сами всё делают, а разум отдыхает. Здесь сливаешься с природой и словно очищаешься, забываешь обо всех тревогах рутинной суеты.       — Обо мне ты тоже забываешь, пока сидишь здесь вот так? — вопрошающе шепчет Сайно, тычась носом Тигнари в шею.       — Забудешь тут, как же, — усмехается лесной страж. — Мы с Коллеи и весточки от тебя не получаем, пока ты на своих махаматровских отлучках. А ведь она каждый вечер готовит лишнюю пару пит, думая, что ты можешь вернуться в любой момент.       — В свою защиту хочу сказать, что я привёз подарки. Для Коллеи и для тебя.       — Для меня тоже? Великие Архонты, надеюсь, это не очередной ребёнок.       — О нет, думаю, Коллеи и Кавеха вполне хватает, — не удерживается от смешка генерал махаматра, припоминая последний совместный ужин в таверне «Ламбада». Тигнари тогда до смешного по-отцовски наставлял архитектора и делился всяческими советами по возможному примирению с невыносимым нравом секретаря Академии.       Влажный бриз подхватывает иссиня-чёрные волосы Тигнари. Он тянется оправить их свободной, незапачканной эссенцией рукой, но вздрагивает от соприкосновения с чужой ладонью, сухой, мозолистой и большой. Сайно запускает пятерню в волосы, приглаживает, не даёт чернильно-смоляным прядям спутаться. Случайно — совершенно не нарочно, нет — задевает мягкие уши. Цепляется рубиновым взглядом за покачивающуюся на ветру серьгу. И на душе становится спокойнее. Только повинны в этом отнюдь не шуршание покачивающихся на ветру ветвей и затяжные перепевки сумеречных птиц, а лесной страж, с его спокойными выверенными движениями, мерным дыханием и таким родным запахом. Тигнари — холодный ветер в сушеных травах. Он пахнет свободой. И домом.       Сайно льнёт ближе, зарывается носом где-то между шеей и капюшоном, вдыхая родной аромат. Жмурит веки. Аккуратно скользит руками по сухощавому телу, обвивая кольцом нежных объятий. И мажет губами по выпирающим позвонкам — сначала ласково и едва ощутимо, затем чувственно, слегка прикусывая кожу на загривке.       Здесь, у рудника, свежо и чисто, но Тигнари горит изнутри, как если бы его забросило в полуденную пустыню. Горло сушит. Всё тело бьёт лихорадочный озноб. А там, где Сайно касается его, — пальцами или губами — будто раскалённой докрасна кочергой прижигают. Когда он прикусывает влажную шею, из груди вырывается первый полувсхлип-полустон, сопровождаемый громким придыханием. Тигнари смущенно зажимает ладонью рот, кусает пальцы и сдавленно мычит от приторно-сладкой остроты на кончике языка.       — Не сдерживайся, прошу, — шепчет ему на ухо Сайно, тяжело дыша. — Я хочу слышать тебя.       — Тогда послушай… что я… скажу… — сипит лесной страж, давясь очередным стоном. — У тебя совсем ни стыда, ни совести нет, что ли? До дома потерпеть не мог? А если нас кто увидит?..       — Ты же сам говорил, тут даже плесенники не водятся, — беззлобно хмыкает махаматра, вновь смыкая зубы на загривке.       — Бездна… мх-агх… тебя дери!       Тигнари ловкий, Сайно это знает. Потому лишь закусывает губы, пряча усмешку, когда лесной страж внезапно меняет их местами: он, ужом извернувшись, опрокидывает самого генерала Махаматра наземь. Обхватывает за запястья, не давая и шанса на освобождение. Прижимается бёдрами. Тянется к нему, приникает в глубоком чувственном поцелуе. Сайно отвечает, податливо размыкает губы, сплетает языки.       Влажно и горячо. Остро и сладко. Долгожданно.       Тигнари сбавляет напор постепенно, медленно отстраняется. Чмокает последний раз коротко, но со всей нежностью, на которую способен. Сайно же этого мало. Мало его. Слишком долго они были в разлуке. До болезненного жжения в районе груди и неутомимого голода по чужому-родному телу.       Сладкоистомная нега плещется внутри километровыми волнами, разливая по телу тепло. Окутывает плотной дымкой чувств, дурманит до чарующего головокружения. Сайно рядом с Тигнари голову теряет: глупости часто городит не в силах остановиться и пялится так открыто, потому что насмотреться не может. Сколько бы он ни вглядывался, всегда отмечает для себя всё новые и новые детали в смене эмоций, поведения или привычек.       Тигнари от его откровенных разглядываний тушуется постоянно. Под пристальным взглядом генерала махаматры лесной страж теряется, не зная, куда себя девать. В словах не находится, в дыхании сбивается и в тёплых чувствах пропадает. Рядом с Сайно весь мир замирает в одном долгом мгновении, но каждая их встреча почему-то заканчивается чересчур быстро. И Тигнари каждый раз невыносимо мало его. Хочется подольше греться в крепких объятиях, зарываться носом в серебро волос, иссушенных палящим солнцем, и наслаждаться чутким молчанием. Рядом с Сайно удивительно молчалось.       Генерал махаматра пользуется случаем и ослабевшей хваткой на своих запястьях, когда лесной страж отвлекается, привычно пряча глаза от невозможности вынести зрительный контакт. Притягивает, укладывает сверху. Тигнари от неожиданности со свистом втягивает воздух, но потом заметно расслабляется, расслабленно опускает уши и приникает к чужой груди.       Они наслаждаются биением сердец друг друга в природной тишине, заключенной в мелодичном чириканье сумеречных птиц. Они оба — в мыслях друг о друге. Там, где так светло, уютно и по-домашнему тепло. Там, где хорошо.