l
25 июня 2023 г., 12:34
– Американо со льдом, без сахара.
– Добавить в напиток что-то еще?
– Ни в коем случае.
В этом году дожди пришли рано. С первых дней лета серые потоки воды вымывали краски из пестрых вывесок кондитерских магазинов и недавно окрашенных в цвет неба лавок. Теперь небо было безжизненно-серым и мокрым, и лавочки, умытые ливнями, были под стать ему. Никогда прежде извилистые улицы не видели столько луж, ручьев и потоков воды, смешанных с пылью и пеплом от брошенных в спешке мимо урны сигарет. Нераспустившиеся гортензии гнили, деревья бледнели, поручни на набережной покрывались цветущей нежной плесенью.
Люди прятали свои выполощенные и съеденные стихией маски за яркими зонтами, сливаясь в один рябящий поток. Но и он спустя время становился бледным, как раскисший в молоке хлеб.
Дазай грел продрогшие руки о керамический стакан с высеченными на нем золотистыми созвездиями. Света от торшера, стоящего на столике, было недостаточно для того, чтобы глазурь вспыхнула под его пальцами, а солнце не заглядывало в эти окна уже несколько недель. Поэтому россыпь звезд была покрыта тусклым налетом, как и глаза окружающих людей. Они зашли сюда чтобы спрятаться от ливня, который, не прекращая, терзал одежду, наливая ее серым свинцом, и делал кожу онемевшей и нечувствительной к прикосновениям. Дазай и сам забежал сюда по этой же причине – налетевший порыв ветра сорвал с его головы шляпу и бросил ее под колеса проезжающего автомобиля. Бесконечные стеклянные капли стали стекать за ворот дорогого пальто. Утром его машина непредусмотрительно осталась стоять на парковке, поэтому мужчина решил подождать такси здесь.
Сделав последний глоток и оставив на столике несколько купюр чаевых, Дазай задумчиво прокрутил ободок тонкого кольца из белого золота и вышел в дождь, задержавшись на несколько минут перед открытой дверью такси. Запрокинув голову, он смежил веки, представляя, что по щекам текут его собственные слезы, ржавые и приносящие успокоение. Водитель нетерпеливо просигналил, промозглый ветер забрался в его машину.
Дазай усмехнулся и сел на заднее сиденье, прекрасно зная, что если бы это были его слезы, то они были бы бесконечными. А дождь когда-нибудь закончится. Даже этот. Сезон дождей пройдет, и он снова будет пить по утрам горячий чай, разбавленный солнечными бликами вместо холодного кофе.
Город прятался за завесой ливня. Дазай скучал по солнцу.
–––––––––––––
Тишину лекционного зала нарушал редкий шелест высохших страниц книг и шум стекающего с карниза дождя. Студенты, все как один склонив головы, листали пособия по античной литературе, пробегались скучающими глазами по строчкам с мифами чужих стран и бросали нетерпеливые взгляды на часы, подвешенные в другом конце зала. Здесь было много воздуха, но из-за дождя и туч он казался мутным. Пустой взгляд Дазая, сидящего за преподавательским столом, скользил по тонким колоннам, увенчанным капителями. Их опоясывал меандрический орнамент, вероятно, выполненный с целью навеять студентам атмосферу потерянной Эллады, но, по мнению мужчины, это был дешевый трюк, выглядящий вычурно и аляписто. Сменив позу, Дазай снял с переносицы очки и постучал длинным пальцем по стаканчику с кофе, который успел окончательно остыть в его холодных руках. Тошно. Все это запредельно тошно и скучно, тщедушно, двулично. Заразна сама жизнь; хуже зуда по всему телу. Именно так и воспринималось его существование – как роящиеся по коже насекомые, кусающиеся, назойливые, опостылевшие. Их не скрыть под тканью дорогих пиджаков и выглаженных батистовых рубашек. Дазай посмотрел на стекающую с окон грязную воду и почувствовал подступающее к горлу омерзение. Еще немного и он убьет себя. Без прелюдий и отговорок, раскрошит зубами стеклянную капсулу, раздерет в кровь десны и уснет, чтобы не видеть и не слышать стучащего по окнам и его оголенным венам дождя. Каждый год приходит сезон дождей. Каждый год Дазай хочет умереть. Когда плечи под натиском навалившейся тоски сгорбились над открытой книгой, когда холодные пальцы непроизвольно потянулись к бьющейся на шее артерии, чтобы выцарапать ее из тела, тогда, именно тогда выглянуло солнце. Его спасительный, изоржавелый свет коснулся покрасневшего глазного белка мужчины. Сжав в руке оправу очков, Дазай вскинул голову, вперив глаза в окно. Но оно оставалось все таким же серым и грязным, по стеклу ручьями стекала вода, смывая собой мелких насекомых. Эта дорога совсем скоро приведет его в город скорби. Еще несколько долгих мгновений лицо преподавателя оставалось блеклым и пустым. Неохотно подперев рукой подбородок, Дазай перевел взгляд, но замер, когда глаза зацепились за что-то яркое в самом центре зала. Ливень утих, вся дождевая вода в одно мгновение впиталась в жирную землю и стекла в канализацию, водостоки замолчали, Дазай нашел обжегшую его звезду. Через бесконечно огромное число парт от него сидел студент с опаленными жаром ресницами и бровями, утонувший в сентябрьском солнечном свете и желтизне осенних листьев. Юноша сидел с неестественно прямой спиной, покачивая под партой ногой, а его волосы. Его волосы были цвета червонной драхмы, ловившие искусственный отблеск ламп и превращая его в живой, пьянящий, солнечный свет. В горле Дазая пересохло от жары, ослепленные глаза заплыли невидимыми слезами. Он смотрел жадно, ненасытно, разглядывая каждую вьющуюся прядь, каждый изгиб изящных бровей, задумчиво сведенных к переносице. Юноша был нечеловечески красив, как божество, как молитва, обещающая иссушить проклятый дождь в душе Дазая. Он был согласен. Он был готов наплевать на чужое осуждение и броситься на колени прямо сейчас, чтобы иметь возможность хоть одним пальцем дотронуться до манжета палевой рубашки юноши. И, целуя распятье, Дазай признается, что так бы и поступил, если бы не сковавшее его по запястьям и щиколоткам потрясение. Время тянулось неисчислимо долго, казалось, никто не замечал, каким безумием зажегся взгляд мужчины. Совсем скоро прозвенит звонок, и этот мираж растворится в грозовых раскатах и свинцово-сером дожде, оставив Дазая тонуть, задыхаться, глотать ртом осадки и дышать ими. Дождь будет затекать в рот и пузыриться, обжигать легкие и стекать с его губ на шею. Холодно и одиноко, с ним всегда так бывает, когда в их небольшой городок приходят грозы. Он успел за несколько секунд до прозвучавшей трели звонка. Встряхнувшись, напрасно стараясь успокоить участившееся сердцебиение, быстро натянул на лицо привычное выражение и спокойным голосом произнес: – Прошу вас не расходиться, сейчас будет перекличка. Он всегда пренебрегал этой формальностью, но сейчас, небрежно открывая журнал и делая вид, что его мир остался прежним, Дазай спасал себя, громко произнося чужие имена и каждый раз поднимая взгляд, чтобы ошибиться. На нужном он замер, безошибочно угадав, что это оно. Любовь, страсть, спасение, вожделение… – Накахара Чуя. Тонкая кисть изящно поднялась в воздух, медленно очертила полукруг и снова опустилась на парту. Дазай поднял взгляд и встретился с тепло-медовыми глазами. Зовущими и глубокими, мужчина ненадолго задержал дыхание, не в силах оторваться. Эта томительная пытка длилась несколько мгновений, пока юноша не отвернулся в сторону, равнодушно выслушивая соседа. Дазай быстро прошелся по остальным безликим лицам и, поднявшись на ноги, принялся неспешно складывать ручки. Краем глаза он наблюдал за тем, как заинтересовавший его студент раздраженно отмахнулся от побеспокоившего его одногруппника и что-то холодно бросил ему напоследок, после чего, взяв сумку, пошел прочь один. Стоило Дазаю спиной почувствовать его присутствие, как он, словно невзначай, оборонил: – Чуя, я попрошу вас ненадолго задержаться, – он взвесил на кончике языка короткое имя. Юноша остановился, пропуская своих сверстников, и обернулся. На преступно-красивом лице появилась тень недоумения. Воздух вокруг него искрился, он словно делал одолжение всем вокруг одним своим присутствием, позволяя наблюдать за собой, разрешая слушать его голос и видеть каждый случайный, пропитанный острой утонченностью жест. Какая у них разница в возрасте? Лет десять? Пожалуй, что все двенадцать, Дазай уже давно топит себя в болоте местных стен университета. – Что-то случилось? – сложив руки на груди, поинтересовался Чуя, смерив стоящего перед ним мужчину равнодушным взглядом. Не похоже, чтобы он о чем-то волновался, а ведь Дазаю так нравилось наблюдать за признаками тревоги, скользящими по лицам робеющих перед его внушительной фигурой первокурсников. Этот же юноша, полтора метра колотого льда и греховной красоты, держался прямо, а во взгляде янтарных глаз просачивалась нескрываемая скука. Еще несколько фраз, и он, определенно, стянет с тонкопалых кистей перчатки и начнет разглядывать собственные руки. «Случилась катастрофа, убегай» – хотелось закричать Дазаю, но вместо этого он расправил плечи и мягко улыбнулся: – Ничего серьезного. Губы юноши от природы тронуты соком дикой, горькой вишни, так красиво оттеняющим фарфоровую бледность кожи. Мужчина не может оторвать своего взгляда и перестать думать о том, что дождь закончится и лужи за окном высохнут, когда его губы почувствуют вкус соленой кожи этого мальчика, а от тихих стонов, выбитых страстными поцелуями, разойдутся тучи и солнце опалит их тела зноем. – Должна быть причина, по которой я здесь, – уголки губ Чуи скривились, взгляд при этом остался подчеркнуто равнодушным. – Следующее занятие начнется через десять минут, не в моих привычках опаздывать. – Я не задержу тебя надолго. Дазай нагло врет. Он хочет задержать его на всю жизнь. Такой прекрасный, самая красивая кукла, которую он видел. Тонкая, манящая, беспрецедентно очаровательная. Только глаза злые, намеренно отталкивающие от себя. Дазай слишком опытен, чтобы не понять, каким хрупким является этот защитный панцирь, склеенный кровящимися пальцами юноши из напускного равнодушия и надменности. Абсолютно замечательный, как ни посмотри. За окном не прекращался дождь, но Дазай чувствовал только исходящий от выдуманного им самим образа жар, и, наизусть зная каждый древний миф, неосторожно, вопреки всему, словно Икар, потянулся к нему. Спрятанная за ресницами поволока в темно-карих глазах, легкий жест. Дазай сделал медленный шаг и аккуратно, с необъяснимым трепетом дотронулся до вьющейся на виске рыжей пряди, почувствовав, как кипящий на солнце воск начал струиться по лопаткам, оставляя после себя бордовые ожоги, сминая перья на тающих крыльях. Ему все равно. Его пальцы трогали живой огонь, а все остальное не имело значения. Если их кто-то увидит, то карьере Дазая и его репутации придет конец. Но он, задержав дыхание, не опускал руку, мягко накрутив на длинный палец послушную прядь. Чуя стоял неподвижным изваянием, чувствуя, как близко подошел к нему мужчина, обдавая своим теплым запахом парфюма и исходящего от его губ сладострастия. Дазай, еще на несколько мгновений задержав прикосновение, с обольстительно мягким поцелуем опустился на его шею, рукой заправив прядь за ухо юноши. Чуя вздрогнул, широко распахнув глаза, почувствовав на тонкой коже сухое касание. От него пахло весенним шафраном, горьковатым, пряным и опьяняющим до такой степени, что Дазай зажмурился, все еще не до конца отдавая себе отчет в том, что он делал. – Чуя. Трусливо задрожали окна после очередного раската грома, лампы на высоком потолке несколько раз предупреждающе мигнули. Как только пальцы мужчины сжали хрупкое плечо юноши, тот, не желая больше наблюдать за этим дешевым, отравляющим спектаклем, резко отстранился, скривив губы в презрительной усмешке, бьющей по оголенным нервам Дазая. Его пальцы так и остались нелепо скрюченными в воздухе. – Вы мне омерзительны. С этими словами, не отрывая издевающегося, злого взгляда от лица мужчины, Чуя легким движением кисти опрокинул стакан кофе с преподавательского стола. Остывшая, коричнево-грязная вода разлилась по начищенным ботинкам Дазая, оставила несколько разводов на его брюках. Стаканчик с глухим постукиванием слетел со ступенек кафедры. Не задерживаясь ни на секунду, Чуя брезгливо обошел застывшего мужчину и вышел прочь, громко хлопнув дверью вместе с раскатом грома, оставив после себя осколки льда в глазах Дазая и горький запах шафрана.–––––––––––––
Ливень, переходящий в морось и наоборот, ситный, косой, изнуряющий и холодный, затяжной, дождь, дождь, дождь. Дазай прятал голову за влажными подушками, ворочаясь в огромной двуспальной постели с шелковыми простынями от бесконечного стука в окно, надевал утром очки с янтарными линзами, чтобы смотреть на серый мир через лимонные стекла. Но даже через них все вещи казались выбеленными и выцветшими по сравнению с сидящим в конце аудитории юношей, что не удостаивал его даже беглым взглядом. Все прочитанные на лекциях откровенные письма, все поэмы и стихотворения любовников были посвящены ему, его неприступной гордости, его янтарным глазам и волосам, цвета закатного залива. Брюки были переданы в химчистку, а ботинки снова отполированы, но пятна, которые остались внутри Дазая от пролитого на него с усмешкой кофе, ничем не смывались. Мужчине хотелось вскрыть грудную клетку, чтобы прополоскать под душем оскверненные желанием и любовью органы, выкинуть из головы все образы и мысли, не дававшие ему спокойно дышать. Чуя был на редкость способным учеником. Дазай узнавал. Все преподаватели отмечали его не тронутый занудной зубрежкой интеллект. Юноша быстро схватывал материал, грамотно отвечал на семинарах, а несколько его статей были напечатаны в журнале вместе с какой-то дохлой, низкосортной лирикой никому не известного поэта. Его нелюдимость и отчужденность парадоксально притягивали лишь больше внимания со стороны сверстников. «Снежная королева». Неприступная Бастилия, шипы на чайной розе, яд на дне фаянсовой чашки чая. Все это будоражило воображение, Дазай перестал спать по ночам, превратившись в бледный, одержимый призрак самого себя. Он искал любого случая, чтобы напомнить о себе. Ему хотелось закричать в лицо юноше, брызжа слюной, чтобы тот очнулся и понял, что он сотворил с Дазаем. Мужчина задерживал его после пар, касаясь холодной кожи на тонких, вырывающихся запястьях, незаметной тенью появлялся за его спиной в библиотеке, вдыхая пряный шафран. Раз они пересеклись в курилке за углом стен университета, но дождь беспощадно выбивал из пальцев сигареты, превращая их в мокрую кашу, и разговор не задался. Чуя не давал приблизиться к себе. Сжимая пальцами скользкие простыни, Дазай увидел сон. Он толкает тяжелые ставни, и двери отворяются перед ним. Он в церкви. Здесь темно и душно, дурман с хмелем и плющом расползаются по стенам, окутав закоптившийся иконостас и висящие на позолоченных цепях лампады. Шаги гулким эхом отражаются от высоких, расписных сводов. Глаза слезятся от прокуренного фимиамом воздуха, в углах, под белыми скатертями столов с приношениями хохочут черные кошки. Дазай, перешагивая бесконечные пороги, идет вперед, откуда-то зная, что единственный священник и грешник, находящийся сейчас здесь, это он сам. И тот, кого он ищет. Мрамор под ногами трещит, по нему разлито розовое пахучее масло, разжигающее в крови вожделение. Света от плачущих в хоросах свечей недостаточно для того, чтобы рассмотреть сюжеты фресок и икон, висящих на каменных стенах. Дазай бредет впотьмах, на зов, на грех. За его спиной предупреждающе звенят кадильницы, пропитывая кожу и волосы резким запахом ладана. За окнами беснуется давно истлевший белый слон, набитый камфарой от зловония разложения, которого не впускают в церковь. Впереди душную тьму рассеивает свет. Дазай прибавляет шаг, отмахиваясь от служителей, что настойчиво суют ему в руки желтые свечи и крест, прося покаяться. Но его любовь велит ему молиться только в опочивальне, поэтому он идет дальше. В полукруглом зале находится алтарь. Свет, льющийся через цветные витражи, ласкает обнаженное тело, распластанное на престоле среди свечей, антиминса и лампад. Дазай сбрасывает с плеч бархатную накидку и, босой, ступает изъязвленными ступнями по влажному полу, готовый приступить к старому, как мир, ритуалу. Амарантовый свет впитывается в бледную кожу худого юноши, темнит его бронзовые пряди, разбросанные по искаженному лицу. Под потусторонние церковные песнопения и псалмы он кладет ладонь на впалый живот Накахары, нависая над ним, неумолимо разводя коленом худые бедра. Остывающее тело под его рукой дрожит, Дазай приникает целомудренным поцелуем к шее Чуи, успокаивая его. Он готов умыть молитвой и слезами его ступни, целовать стекло, по которому он ходит в полном одиночестве, слизывая с осколков кровь. – Позволь, – шепчет он, вжимаясь пахом в разведенные бедра. – Позволь мне. Тяжелая бордовая штора исповедальни колышется от вздохов и смешков спрятавшихся за ней теней. Кагор и просфора, кровь и плоть, сакральное таинство. Дазай вкушает вожделенное, запретное тело с болезненной истомой и трепетом, влетая пальцы в разметавшиеся пряди, раскрывая плотно смеженные губы горячим языком, оставляя тонкие нити слюны на матовой коже. Растляет жертву на холодном алтаре, сминая ушитый золотом и гранатами покров. Статуи плачущих ангелов прячут стыдливые взгляды в мраморных ладонях, скорбя и стеная над искалеченной душой Чуи, но что Дазаю до их воплей? Он двигается жадно и неистово, слушая, как бьется тело Чуи о твердую поверхность, как сжимается вокруг него тесная плоть. Срывается дыхание, песнопения все нарастают, въедаясь в голову, сбивая с ритма, дурманя и искушая. Дазай впивается ногтями в щеку безмолвно плачущего юноши, клянясь в вечности чувств. Чуя умирает тысячу раз на его руках, все желания Дазая расцветают стигматами на его коже. Темные тени окружают их, разглядывая, завывая и истерично визжа. Чудовищные видения окатили его холодной водой с головы до ног. Резко распахнув глаза, Дазай заметался по пустой постели, подбирая под себя одеяла и подушки, захлебываясь лунным светом. Одиноко, за окном беснуется дождь, а в носу свербит от засевшего запаха ладана. До рассвета оставалось еще несколько часов.–––––––––––––
Рекламный баннер расположен напротив окна его квартиры. И это одна из причин, почему ее аренда стоила в три раза дешевле остального жилья в этом районе. Холодный неоновый свет непрерывно облизывал стены с серыми обоями. Днем он блекнул, и синева не так явно бросалась в глаза, ночью же здесь было невозможно находиться без мыслей о дешевом борделе. Синий цвет сменялся лиловым, лиловый – холодным фиолетовым, тот снова переходил в синий. И так по бесконечному кругу. Цвета менялись с периодичностью в несколько минут. Их переход сопровождался глухим щелчком, который был слышен даже внутри стен квартиры. Не днем, ночью, когда дороги и тротуары пустели. Синий. Щелчок. Лиловый. Щелчок. Фиолетовый. Тишина. Чуя не спал. Он лежал на кровати, чувствуя жесткие пружины, впивающиеся в позвонки. Неудобно и затекла левая рука, но юноша не двигался, апатично разглядывая серую штукатурку низкого потолка. Шум дождя заглушал привычные щелчки баннера, и это казалось чем-то неестественным и неправильным. Лежа здесь, мучаясь от бессонницы, пряча глаза за плотным куском черной ткани, он чувствовал кожей, как сменяются холодные цвета, безошибочно определяя интервалы даже без привычного звука Синий. «Милый, мы уезжаем на неделю к твоей тете. Когда следующий экзамен? Аро капризничает и не хочет ехать, но мы с отцом пообещали ему, что ты присоединишься к нам, как только сможешь…». Приложив усилие, он вяло зашевелился. Поднялся, завалившись набок и зарылся лицом в растопыренные пальцы, безмолвно зашипев от боли. Свежие царапины жглись и зудели. Замыленным взглядом Чуя окинул комнату, застопорился на разбросанных по полу исписанных листах, столе с опрокинутыми бокалами недопитого чая, высохшего черными разводами. Лиловый. Во рту сгнившим куском мяса валялся сухой язык, Чуя прокашлялся и встал, царапая ногтями горло. От кровати до холодильника четыре шага, до двери, ведущей в общий коридор, – семь. Юноша полез в морозилку, ошибочно вытащил не то, что ему нужно. Со второй попытки достал пакет со льдом и, неаккуратно разорвав его, закинул несколько кубиков себе в рот. На зубах захрустела острая крошка, по горлу потекла стылая вода. Он снова здесь. Снова своими же руками вырыл вокруг себя ров, запустил туда змей и спрятался за каменными стенами форта. Грубость, сорвавшаяся с языка в ответ на вежливый интерес его одногруппника, стегала кнутом, высекая на спине извечное «проблема в тебе». Он и так знал это, напоминания ему не нужны. Наступив босой ступней на очередной бессмысленный лист, валяющийся на полу, он свалился обратно на кровать, продолжая хрустеть льдом. Сосущее чувство одиночества подхлестнуло его найти под подушкой почти разрядившийся телефон. Прищурившись, открыл список сообщений в социальной сети. Ни одного нового. Занес палец над светящимися буквами, тяжело переводя дыхание, бездумно протаращился в экран несколько минут и отбросил телефон в сторону. Это не имело смысла. В конце концов люди все равно будут говорить непонятные для него слова, давать пустые обещания, исчезать, ломать, ранить, бить, кромсать, уничтожать, давая понять, как сильно он отличается от них. Непонятный. Замкнутый. Искалеченный. Чуя проглотил оставшуюся воду и, отвернувшись к стене, молча впился пальцами в буквы на своем предплечье. Помни об этом и смирись. Фиолетовый. «Милый, мы уезжаем на неделю к твоей тете. Когда следующий экзамен? Аро капризничает…». Зацикленное сообщение не смолкало ни на минуту, ровно как не исчезал неоновый синий свет из этой дешевой квартиры. Изредка менялся только скрюченный силуэт живущего здесь юноши. Иногда он лежал на кровати, иногда валялся на полу, царапая что-то на своих кусках бумаги. Красивый внешний фасад уже давно трещал по швам, с него каждую минуту срывались куски краски и нежных гипсовых лепнин, плесень и сырость разъедала кирпич, и совсем скоро вся несущая конструкция должна была рухнуть, похоронив его под своими обломками. Но пока он держался. Снова синий. Шум дождя звучал монотонной пластинкой уже несколько недель. Под него легче засыпалось и тяжелее думалось, краем сознания Чуя боялся конца сезона дождей, предвидя возвращение унылой ночной тишины, разбавленной голосом с беспрерывно проигрываемого сообщения. Посторонний звук со стороны полуобвалившегося балкона привлек к себе рассеянное внимание Чуи. Помедлив, он перевернулся на живот, несколько раз медленно моргнув. Звук повторился, в грозе кто-то плакал. Юноша отстраненно подумал о банши, пророчащей скорую гибель, но для злобного духа то был слишком жалобный плач. Двигаться не хотелось, но звуки не прекращались, нарушали его больную гармонию привычных ночей, раздражали. Чуя встал и с трудом провернул ручку балкона. Ворвавшийся ветер принес с собой хлесткие потоки дождя, уколовшие щеки и голые ступни. Юноша сжался, ощутив влажный холод, наглотавшись дождя, и перевел стеклянный взгляд вниз, туда, где рядом с его ногами сидел черный кот. Пушистая шерсть висела неряшливыми сосульками, желтые глаза светились в отблеске синего света. Штормовой ветер не утихал, кот еще раз мяукнул. Чуя молча отошел в сторону. Кот, приветливо махнув хвостом, тут же юркнул внутрь, оставляя за собой дорожку из мокрых следов. Буквы расплывались уродливыми, кричащими пятнами под его лапами, такие яркие и осуждающие, что Чуя передернулся и поспешил закрыть балкон. Черный кот, забравшись на его подушку, еще раз мяукнул и принялся топтать ее передними лапами, вода стекала с его шерсти на наволочку. Чуя безмолвно смотрел на незваного гостя, ничего не говоря и не шевелясь. Стоял с отрешенным лицом в синих сполохах неоновых огней, чувствуя, как по щекам с волос струится дождь. Несколько луж так и остались невытертыми возле порожка балкона, скорее всего там они и высохнут, оставив после себя грязные разводы. Кто-то осторожно постучал в дверь. Чуя бросил рассеянный взгляд на часы, время близилось к полуночи. У него никогда не бывало гостей, и сейчас он тоже никого не ждал. Тем не менее, забыв о коте, он поправил съехавший с плеча свитер и распахнул дверь. – Прошу прощения за столь поздний визит, мне ужасно неловко, но я больше не знаю, где он может быть. К вам случайно не забегал мокрый черный кот? Девушка в домашнем хаори переступила с ноги на ногу и склонила голову в вежливом поклоне. Черная прядь соскользнула на ее лицо, обсидиановые глаза смотрели на Чую с виноватым смущением. Наверняка она была его ровесницей, может даже младше. Раньше юноша не видел ее в стенах этого общежительного дома, хотя с недавних пор он стал редко обращать внимание на тех, кто его окружал. Не исключено, что эта девушка жила здесь уже давно, просто Чуя разучился смотреть. Он потерял те глаза, которые были у него в шестнадцать лет – живые, блестящие, глядящие на каждую вещь через земляничный леденец. Тишина затягивалась, Чуя с извечно равнодушным выражением на лице молча кивнул. – Он на моей кровати. Ничего не добавив, он развернулся, оставив девушку за порогом. Кот успел свернуться клубком и задремать, Чуя осторожно приподнял мяукнувшее животное, чуть поморщившись от боли в кончиках пальцев, и вернулся к мнущейся в смущении девушке. При виде кота на ее лице появилась робкая улыбка. – Простите еще раз, пожалуйста. Харуки постоянно пробирается на чужие балконы, а мне приходится искать его по всем соседям, – девушка протянула руки и забрала кота себе, ее щеки залились румянцем. – Большое вам спасибо. От смольных волос пахло ночной лавандой. Острое чувство тоски пережало желудок, Чуя, не моргая, смотрел, как девушка с котом развернулась и пошла к соседней двери. Как тонущий человек, вопреки разуму раскрывающий рот в нелепой надежде сделать еще один, последний вдох, он прочистил сухое горло и выдавил из себя короткий хрип. – Может останешься? Плечи незнакомки вздрогнули. Медленно развернувшись в повисшей тишине, девушка принялась виновато крутить кольцо на пальце, смущаясь поднять взгляд влажных глаз. Она успела заметить порезы на его руках, но решила промолчать. Юноша обессиленно прикрыл веки. Кретин. На что он вообще надеялся? Ему ли не знать, что людям нет дела до того, как сильно ты страдаешь? Особенно тем, у кого есть что-то за плечами. Например, кот. И муж. Теплая постель и семья, завтра она даже не вспомнит о бледном юноше с изрезанными пальцами, с мокрыми от дождя волосами и поцелуями смерти на впалых щеках. Будет жить своей жизнью, не думая, что кто-то в метре от нее за перегородкой стены грызет лед и бесконечно слушает одно и то же сообщение. – Доброй ночи. Он захлопнул дверь и прижался к ней спиной, вгрызаясь в костяшки на руке. Намокшая бумага начала высыхать и сморщиваться волнами на полу. Он снова полез в морозилку и вытащил оттуда еще один пакет, тот, который в первый раз он достал по ошибке. Сел на пол, с пустым лицом открыл его и высыпал крупные осколки на пол. Взял валяющийся возле ножки кровати латунный подсвечник, купленный в его далекие пятнадцать лет, и несколькими короткими, быстрыми ударами раскрошил хрусталь вдребезги. Стеклянная крошка рассыпалась у его ног. Облизав сухие губы, Чуя потянулся к ней пальцами. Вены вздувались на тонких запястьях, как хищные изумрудные змеи, когда он напрягал руки и вдавливал осколки в пол. Он крошил пальцами хрупкий от холода хрусталь; пол, листы и стекло покрывались теплой кровью. Чуя морщился и беззвучно сжимал зубы от боли, по щекам струились слезы. Но он только глубже загонял хрустальную пыль себе под кожу. Перьевая ручка скользила в мокрых от крови пальцах. Он надавил металлическим кончиком на открывшиеся порезы. Завтра все будет в порядке. Завтра он снова спрячет искалеченные пальцы за тканью перчаток, а обгладывающую его кости боль – за грубостью и равнодушием на лице.Все это ночью можно разбить – Тело свое расколоть, к примеру, – Если бы разум мой чистым мог быть И светлою моя вера.
У него будет завтра. А пока на листах под дрожащей рукой расцветали кровавые маки.–––––––––––––
– Ты похож на молитву, я хочу умыть слезами твои ступни, преклонив колени. Прошу, посмотри на меня. Он и сам не понял, как это случилось. Несколько минут назад он сидел в полупустой кофейне возле университета, глотая двойной эспрессо и заедая его пережаренным хлебом. На каждый кусок тоста с маслом приходилось по два куска ненависти, воистину этим утром все было именно так. Он не пошел на занятия. Впервые. Непреодолимое желание удавиться росло при виде каждой вежливой улыбки на лице безучастных к нему людей. Он раскрошил пальцами высохший хлеб, зажмурившись от боли, резанувшей его пальцы. Ошметки позднего завтрака плюхнулись в стакан с мутной жижей, кишки завязались узлом от тошноты. Столько людей вокруг и ни одного рядом, словно он стекло в витрине. Прозрачный и никем не замечаемый. Если он сейчас закричит, как больное животное, с надрывом и болью, и тогда никому не будет до него дела? – Я сделаю все, как ты захочешь. Что угодно, как угодно, что бы ты ни пожелал. Захочешь, чтобы я был с тобой нежным – буду. Скажешь – сяду послушным псом у твоих ног. Просто будь моим, прошу. Посмотри на меня. Чуя, скажи, чего ты хочешь, я лягу костьми, поступлюсь любой клятвой, только скажи. Сегодня он проснулся с одной мыслью – чего-то не хватало. Распахнув глаза, он понял, что в окно не бился дождь, комнату наполняли привычные звуки щелчков баннера и просыпающегося города. Он поднялся, залез босыми ступнями в не успевшие высохнуть лужи возле балкона и выглянул в окно. Серая влага и испарения от асфальта стояли в воздухе, но дождя не было. Перед неистовой бурей всегда бывает такая погода. Он понял, что сегодня у него не хватит сил. Вчерашняя девушка. Определенно, она видела его руки и разбросанные листы на полу, видела его порезы, когда брала своего кота. Видела его глаза. Ничего не сказала. Почему? Вероятнее всего, через несколько ничего не значащих дежурных фраз за чашкой чая он бы сам прервал их разговор сорвавшейся с языка грубостью. Но она об этом не могла знать, и, тем не менее, сделала вид, что ничего не заметила. Все люди одинаковы, готовы кичиться своей добродетельностью только тогда, когда им это выгодно. Он горько усмехнулся себе под нос и, натянув на голове тело пуловер, вышел на улицу. – Мне не хватало тебя всю жизнь. Он вышел покурить так и не расплатившись за кофе с тостами – бумажник остался валяться где-то в квартире, для вида пришлось долго рыться в карманах джинсов, и когда девушка за кассой уже начала недовольно хмуриться, на его плечо опустилась тяжелая рука: – Позволь мне. С вежливой улыбкой преподаватель античной литературы протянул девушке несколько аккуратных купюр, нависая над плечом Чуи черной тенью. Он не стал возражать. Не расплатись за него мужчина, он бы просто развернулся и молча ушел, не беспокоясь, станут его останавливать или нет. Дазай предложил ему покурить, и он снова был не против – его сигареты закончились несколько дней назад, а за новой пачкой он так и не зашел. Дождь перестал лить, можно было постоять несколько минут в тишине. Ему были безразличны заигрывания преподавателя. Еще один возжелавший его мужчина, Чуя не велся на такое уже несколько лет. Соловьиные слова, медом затекающие в уши, до него не доходили. Поэтому он молча стоял, глядя в свинцовое небо через плечо мужчины, который после выкуренной сигареты незаметно приблизился к нему и, осторожно сжав в руках его запястья, привлек к себе. Воздух был влажным и душным. На открытой коже соленым бисером блестела испарина, волосы обоих вились на концах. Дазай жадно вдыхал в легкие запах шафрана, зарываясь носом в медные волосы на виске и нашептывая признания на ухо мальчика, который стоял, принимая его вес, словно кукла. Отрешенные янтарные глаза отражали небо и пролетающих в нем птиц. Мужчина ненадолго отстранился, чтобы заглянуть в его холодное лицо, поддернутое вуалью отвращения, когда рукав бежевого пуловера задрался вверх, оголяя предплечье с черными иероглифами. Замерев, аккуратно перехватил его и приподнял, чтобы прочесть. Чуя не сразу понял, что произошло. Когда он с остервенением вырвал руку, в карих глазах Дазая уже успела появиться тень чего-то нового. – Птица, упивающаяся собственным пением. Вот как? – мужчина заметил, с какой злостью на него вскинулись янтарные глаза. – Это звучит бесконечно одиноко. – Это звучит так, как будто ты можешь катиться отсюда прямо сейчас, – отрезал Чуя, грубо оттолкнув мужчину от себя. – Извращенец. Его переполнял обжигающий стыд. Он набил эту татуировку почти год назад. Трогал черные буквы и произносил их про себя, как мантру, помогающую помнить, кто он и с чем справляется каждый день. Он поет один в лесу, и никто, кроме него, не слышит эту песню. Но она живет под его ребрами, и он просыпается каждое утро, чтобы снова и снова возвращаться к ней. То, что скрывается за этими словами – личное, а Дазай своими словами разворошил осиное гнездо. Хотелось затолкать в себя весь пакет льда, набить острыми кубиками желудок, растянуть холодом его стенки. – Чуя. Незнакомый голос, безмятежно мягкий, полный знакомого ему чувства, прозвучал за спиной. В нем просьба и мольба, которых не было ни в одном слове до этого. Дазай звучал так, как будто он действительно знал, какого это. Он вложил в его имя то, что не смог объяснить за все ранее произнесенные фразы. Чуя остановился. Его сердце дрябло дернулось. – Если ты дашь мне попробовать, я буду с тобой до первых дождевых капель, просочившихся через крышку гроба. Я обещаю тебе это, Чуя. Дазай искренне в это верил. Его слова пробирались в легкие юноши расцветающим терновником, оставляющим после себя царапины в глотке. Но из них, вопреки всему, сочилась не кровь, а легкий, розовый мозельвейн. Чуя распахнул невидящие глаза, продолжая стоять спиной к Дазаю. Тот сделал несколько шагов и дотронулся до теплых прядей на его затылке. Мягко коснулся белой кожи шеи, надавил на выпирающие позвонки, борясь с желанием уткнуться носом в хрупкое плечо. Чуя молчал. Что-то в том, как касался его Дазай, в его голосе заставило его развернуться и впервые открыто заглянуть в темно-карие глаза мужчины. Он спокойно выдержал взгляд, устало прикрыв веки, и дотронулся подушечкой пальцев щеки юноши, нежно массируя ее. Его маска треснула, и под ней показалось зеркало. Чуя увидел свое отражение. Это то, что выбивает почву из-под ног. Это то, что похоже на кислородное голодание и бабочек перед глазами. Это то, во что он хочет верить. Внутри него живут призраки и килограммы съеденного льда. Он брошен, одинок и недоверчив. Но сухие руки Дазая такие обволакивающие на его лице, от них пахнет горячим кофе и уверенностью. Но куда важнее – голос. Беспощадно искренний и надломленный. Чуя, не отрываясь, смотрел в его глаза. Дазай все истолковал верно. Обняв изумленное лицо двумя руками, он осторожно притянул его к себе и припал к горьким от кофе и невыплаканных слез губам. Целовал тягуче и нежно, обещая через соприкосновение губ что-то незабываемое и вечное. Беззаветное. Трепетно сминал уголки губ и смешивал дыхание, заслоняя Чую от промозглого и сырого неба, сотрясаемого первыми раскатами грядущего шторма. Дазай ликовал, его испорченная кровь пела. Дождь, выматывающий его душу, высох в этом поцелуе. – Я тоже неизъяснимо одинок. Давай будем одинокими вместе? Чуя исступленно подался навстречу. Нервная хватка лацканов чужой рубашки и нетерпеливые поцелуи выдавали то, каким он был изголодавшимся и нуждающимся. Сам потянулся к рукам, потерся о плечо мужчины, продолжая чувствовать внутри себя один лишь лед. Если этим он сам накинул на свою тонкую шею петлю, то так тому и быть. Он попробует даст шанс себе и человеку, который обещал быть рядом. Этот человек сейчас упивался его запахом и чувством спотыкающегося сердцебиения под своей рукой. У Чуи от горячих поцелуев на губах расцветали вишни. Когда его легкие были готовы выпрыгнуть через горло, он дрожащей рукой нащупал тонкий ободок на безымянном пальце Дазая. Сжал, помня, что мужчина говорил о клятвах. – Мы уже много лет, как не живем вместе, – не отрываясь от чужих губ, прошептал Дазай. – Пустая привычка, ничего больше. – Хорошо. Он не хотел слушать чужую историю, ему было достаточно собственной. «Хорошо» – и можно снова притвориться. Они прогуливали пары, послав к черту университет с его промозглыми аудиториями и мокрыми стенами, затерялись между узких проулков с пошарпанными фасадами плачущих домов. Прохожие таяли в холодной мороси дождя, как сахарные пряники, пальцы Чуи обжигались о кожу идущего рядом Дазая. Мужчина переплел их пальцы, оставил несколько легких поцелуев на веках. Это было нечестно, мальчик чувствовал себя бродячим псом, которого приласкали несмотря на его шелудивую кожу. Дазай подкупал его, сбивал с толку своим вниманием, требуя взамен лишь его дыхание и позволение быть рядом. Его слова были слишком красивы. Ближе к вечеру в воздухе запахло штормом. Чуя смотрел на камфорные деревья, растущие вблизи старого храма, и представлял, во что они превратятся ночью. В щепки и труху, беспощадная стихия уничтожит все старое и надломленное. Дазай, не спускающий с него задумчивого взгляда, сжал руку в перчатке. Юноша повернулся к нему и вздрогнул при виде теней грядущей бури в черных глазах. Неминуемая гибель, Накахара покачал головой в ответ на непрозвучавший вопрос. К нему нельзя. У него дома живут призраки отчаянного одиночества, по углам прячутся вскормленные горечью потери двухвостые химеры, а каждый метр пыльного пола усеян желтыми листами, исписанными кровью. Быть может, Дазай тот самый, кто однажды сожжет все это дотла. Но не сегодня. Мужчина понимающе кивнул и поднял острый подбородок к потяжелевшему от дождевой воды небу. По улицам кралась темно-зеленая мгла, Чуя хмуро разглядывал свои руки. – Поедем ко мне. Небо скоро обрушится ливнем, я не хочу, чтобы ты промок. В такси играла старая музыка и пахло сигаретами. Чую укачивало в тусклом желтом свете, по окну заструились первые дождевые капли. Он тихо постучал пальцем по стеклу и затих, не переставая чувствовать на себе пристальный взгляд. Еще не поздно вернуться домой к привычной неоновой синеве и разбитым кружкам на полу, но он все решил. Он выбрал верить Дазаю. В квартире преподавателя не горел свет, на пороге их встретила тишина. – Не включай, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты видел это. «Это» существовало и у Дазая? То, что просачивалось через сквозные раны на ребрах и выливалось наружу неподвластным потоком? У Чуи «это» – багровые стихотворения, дешевый алкоголь и пыль, которую он не убирал несколько месяцев. Слова мужчины отозвались в нем, Чуя верил, что он находился среди осколков чужой потерянной души, валяющихся под его ногами. Просто он их не видел, но они были. Так сказал Дазай. Он встрепенулся, когда в темноте чужие губы накрыли его собственные. За окном шумела буря и выл ветер, царапаясь в окно веткой дерева. Свет от ближайших фонарей освещал подоконники, он не дотягивался до двух прижавшихся друг к другу силуэтов. В темноте они случайно стукнулись зубами, жадно, нетерпеливо. Лед в желудке Чуи таял. Прикрыв глаза, он дал Дазаю довести себя до постели и ощутил скручивающую живот невесомость, когда мужчина мягко толкнул его в грудь. Он упал на смятые шелковые простыни, что заскользили по коже змеями. Неприятное, чуждое ощущение, но Дазай был уже рядом, укутывая его своим теплом. Губы опустились на тонкую шею, под кожей капелью звенела кровь, которая, как Чуя думал, давным-давно свернулась хлопьями в его венах. Но сейчас она шумела, забивала солью уши. Он распахнул глаза, безмолвно открывая в темноте рот. Руки Дазая были всюду. В его волосах, на ключицах, под чашечками колен, рядом с бедрами. Движения выверенные и расслабленные, чувственные. Пальцы прижимались к худому животу и спускались ниже, на лобок, касаясь поросли жестких волос мальчика. Дыхание Чуи сбилось, он боязливо оглаживал широкие плечи, нетерпеливо искал на ощупь в темноте сухие губы, забываясь, слушая гром, сопровождающий вспыхивающие за окном молнии. Они на короткий миг выхватывали обнаженный силуэт Дазая, тяжело нависшего над распластавшимся худым телом в его кровати. Совсем как в его сне, мужчина избавился от чужой одежды и коленом развел тощие бедра в стороны. Чуя тихо вскрикнул, когда рука Дазая опустилась на его теплый, набухающий кровью член. – Подожди меня одну минуту. Он вернулся быстро, одной рукой молча подтянул к себе дрожащего мальчика за талию, усадив его у своих ног, и прошептал в губы: – Ты слишком зажат. Я не сделаю тебе больно, Чуя. Открой рот. Чуя послушно запрокинул голову и размежил искусанные губы. Рука мужчины легла на его затылок, послышался звук откупориваемой бутылки. Запахло деревом и десертным вином, Чуя ждал, что Дазай протянет ему бокал, но тот решил сделать иначе. Его сомкнутые губы толкнулись навстречу приоткрытому рту Накахары и, вжимая широкой ладонью лицо юноши в свое, он принялся поить его вином из своего рта. Чуя попятился, но мужчина удерживал его, не давая отстраниться. Терпкий, сладкий кагор залился в горло. Пахучий напиток потек с уголков губ тонкими струйками, размазался по шее, испачкал обнаженную грудь и, наверняка, пролился на простыни, но Дазай не останавливался, влекомый желанием к бьющемуся в его руках мальчику, одурманенный алкоголем. Это ритуал, священное таинство лично для него. – Его принято пить теплым. – Я понял. Сполох молнии осветил бледное лицо Чуи с лихорадочными красными пятнами на скулах. Дазай был готов умереть за вид его истерзанных губ, налитых вином и вишней. За его янтарные, проникновенные глаза и тонкие крылья носа, за изящные запястья и хрупкое, тонкое тело, кожу, пахнущую солнцем. За неизъяснимую тоску в глазах. Особенно за нее. Чуя был доверчив к нему и неловко-ласков, податлив. Ребенок, запуганный собственным одиночеством. Дазай видел его руки и целовал в темноте пальцы, слизывая, как и обещал, кровь с порезов. Ему не стоило этого делать, но остановиться он не мог. Дазай слышал грохот бури и плач дождя и не мог, не желал отрываться от тела с проступающими под молочной кожей суставами и костями, целуя их все, каждый сантиметр. Под его пальцами таяла вечная мерзлота, крошился и ломался лед. Он умелыми ласками распарывал грудную клетку, трогал сокращающиеся мышцы и тянулся к пульсирующей влажной плоти, гоняющей кровь по телу. – Повернись ко мне спиной. – Что? – Спиной, Чуя. Прогнись вот здесь, – пальцы спустились по позвоночнику вниз, сдавили кожу на пояснице. – Так будет меньше боли. Как же это неправильно. То, что он делает сейчас. Если бы Дазай задержался на одно короткое мгновение, задумавшись, то непременно ощутил бы омерзение к самому себе. Но он не задерживался, подхлестываемый безумным желанием овладеть шипастой розой, «снежной королевой», что терзала льдом равнодушия других и так доверчиво поворачивалась к нему спиной, боясь сделать лишнее движение, вжималась ягодицами в его крепкие бедра. Дазай упивался тем, каким беспомощным и хрупким ощущался задыхающийся под ним Чуя, перекатывал вкус шафрана и солнца на кончике языка. Он был осторожен с ним и предупредителен, мальчик упорно молчал, поджимая от боли пальцы на ногах и кусая зубами внутренние стенки щек. Дазай смаковал; неторопливо толкнулся в него несколько раз, неглубоко, просто на пробу. Он слышал, как под его весом хрустят и идут трещинами сахарные кости. Выгнул дугой спину, повиснув тяжестью на Чуе, замерев внутри него и прислушиваясь к своим ощущениям. Дождь все еще гулял по его венам. Он изнурял его до первых рассветных сумерек, не в силах справиться с похотью. Брал несколько раз, заставляя звонко звучать их тела при соприкосновении. Дорвался до желанного, вспоминая все изнуряющие и влажные сны, претворяя их в реальность в своей запачканной вином, крови и сперме постели. Хватался за горло и впивался зубами в лопатки, сдерживая стоны, не прекращая двигаться в мягком и податливом Чуе как обезумевший. В какой-то момент, убрав из-под живота Накахары подушку и вдавив его в кровать, Дазай, сжав его неестественно хрупкие, вздрагивающие под ним плечи, отдаленно подумал, что Чуя мог быть еще невинным мальчиком, который все же лег под такого, как он. От этой мысли, после нескольких коротких хрипов, по бедрам Чуи потекла густая, теплая сперма, Дазай вышел из него с влажным звуком. Накахара молча сжимал челюсти. Первое время его мысли путались из-за жгущей боли, и он молча зарывался лицом в простыни, пропитывая их слезами. Затем боль отступила, и сильные толчки сзади, грубые руки, хаотично хватающие его натертый о простыни член, стали приносить болезненно-сахарное удовольствие. В глазах поплыло, его развернули и испачканными пальцами требовательно залезли в рот, потянув за нижнюю челюсть вниз. Если это было любовью, вытряхивающей из него любые мысли болью и скользкими подтеками на бедрах, то он согласен на нее, принимая россыпь синяков по телу и полное истощение как должное. Той ночью ему ни разу не захотелось плакать от старой боли. И кто-то был рядом с ним в эту грозу. Утром, но все еще в потемках, Дазай посадил его в такси. Ничего не сказал на прощание, лишь бегло поцеловал в уголок холодных губ, но вышло как-то смазано. Он пытался не встречаться со взглядом постаревших янтарных глаз. Темные синяки на коже юноши застревали в глотке рыбьей костью. Вернувшись, он рухнул на постель и прислушался. За окном все еще шумел изнуряющий, бесконечный дождь. Закрыв лицо ладонями, Дазай начал давиться глухими рыданиями.–––––––––––––
Два дня он пролежал дома, пропустив занятия. Тело, уставшее и изнуренное, ломило. На ребрах и шее расцвели пурпурные синяки, следы любви Дазая. Чуя в это верил. Отсчитывая приевшиеся щелчки, он не был одинок. С ним была его боль в костях и конечностях, сухое жжение от оставшихся на шее царапин, и вера в то, что он научится переживать такие ночи ради того, чтобы быть рядом с Дазаем. Режа пальцы хрусталем, он отожествлял себя с самой болью, она не была чужой в его жизни. Поэтому он не боялся, бледно улыбаясь, когда пальцы касались отвердевших от ушибов участков кожи. Дазай не звонил и не писал. Наверное, был занят, а может, не догадался узнать номер его телефона в личном деле. Мысли о собственной ненужности гадкими угрями терлись о печень, но он гнал их прочь, не притрагиваясь к смятым листам, давая коже на пальцах зажить и покрыться корочкой. Вот бы с эмоциями все было так просто. «Милый, мы уезжаем на неделю к твоей тете. Когда следующий экзамен? Аро капризничает и не хочет ехать, но мы с отцом пообещали ему, что ты присоединишься к нам, как только сможешь. Наверное, тебе будет даже полезно несколько дней провести за учебой в тишине, верно? В любом случае, мы будем ждать тебя каждый день. Перезвони, когда освободишься, звездочка. Как ты разозлишься, услышав это детское прозвище! Не злись и знай, что для меня ты всегда будешь моим маленьким мальчиком. Слышишь, как кричит Аро? Он думает, что мы разговариваем, просит передать тебе «привет». Привет. До встречи, милый». Заученный рефрен слов звучал так, словно Чуя его предал, оставив на одну ночь звучать в полной тишине. В затверженных словах ему слышалась обида, и внутренне он ощетинился, недовольный попреками. Он выбросит этот неустанно говорящий телефон, вытащит из морозилки лед и бросит таять его в раковину, а стекло выбросит. Завтра он обязательно сделает это. Купит корм для кота и сходит к соседке, чтобы узнать, как у них дела и о том, как часто Харуки сбегает к соседям. Ответит на написанное несколько дней назад сообщение одногруппника, может, договорится о встрече с ним. Можно будет сходить на озеро и покормить уток, попытаться найти общий язык, выбираясь из своей вечной мерзлоты страха и порожденной им грубости. Завтра он увидится с Дазаем, и все будет в порядке.–––––––––––––
Дождь стекал по панорамным окнам. Студенты зевали и жужжали, как невыспавшиеся мухи, торопливо записывая слова преподавателя, мерившего широкими шагами пространство возле доски. Из всего потока Чуя один не писал. Он безотрывно наблюдал за мужчиной, который изредка сверялся со своими записями, отпивал безвкусный кофе из пластикового стаканчика, считал мокрых ворон за окном. В общем, делал все, чтобы не встречаться взглядом с рыжим зноем, что тускнел с каждой пройденной минутой этих не-переглядок. Чуя набросил на плечи старую, выеденную молью мантию, прячущую его с головы до ног в непроницаемом и безопасном отчуждении. Она была цвета застоявшегося болота, пахнущая прелым телом. Эту мантию он внезапно обнаружил на себе около года назад, когда все вокруг донимали его своим показным участием. Сейчас она снова на нем: удушающая, зловонная, по-королевски стекающая с его плеч на пол. И он сидит в нетленном венце последнего ничтожества, а на лоб от терновых шипов стекает кровь, смешанная с илом. Вокруг него люди, но он один. Он и его королевская мантия. Утром он нагрубил одногруппнику, пересел так, чтобы быть ближе к Дазаю, но, как оказалось, безрезультатно. Мужчина не смотрел на него и даже не дышал в его сторону. Чуя находился в слепом пятне, темно-карий взгляд просачивался в пространство между ним. За несколько минут до звонка преподаватель извинился и попрощался со студентами, собрал свои вещи и хлопнул дверью. Накахара проводил его спину долгим взглядом. Вечером Чуя зашел в магазин и купил на ужин рис. Но почему-то по возвращении домой в пакете вместо крупы он обнаружил две пачки льда. Так продолжалось неделю. Чуя садился как можно ближе, терпеливо дожидаясь, когда на него снова обратят внимание. Кричал внутри себя, не понимая, почему Дазай стал избегать его. Ведь он обещал, клялся. Он не мог использовать его, не тогда, когда говорил о дождевых каплях на крышке гроба и о любви. Настоящей, искренней. Мальчик искал ответы, сидя напротив говорящего о персиковых деревьях и древних статуях мужчины, и снова чувствовал себя прозрачной витриной. Он знал, что такое любовь. Те, кто ему ее когда-то дарил, всегда улыбались, приносили на блюде порезанные фрукты перед сном, называли «милым» и «звездочкой». Сейчас же он был сгоревшей суперновой. Бледной, искаженной и непонимающей. Потерявшейся среди безмолвного космоса, где оставляют хвосты и сгорают кометы, пышут другие звезды, и только он один взрывается в полной тишине. Через несколько дней он выкрасил свои опожаренные волосы в цвет траура. Изнеможенное лицо стало казаться старше под дегтярными прядями. Дешевая краска разводами стекала по белому акрилу раковины и коже мальчика, пока он, сгорбившись, красил в грязь одну прядь за другой. Это был его крик, его правда и откровение. Кто-нибудь должен заметить его по-настоящему. Кто-нибудь обязан прочувствовать его боль на себе, посмотреть на него ласковыми карими глазами и погладить по щеке и плечам, снова заверив, что он не будет тонуть в одиночестве. Конечно, это всего лишь волосы. Конечно, это абсолютно не странно, что никто ничего не заметил. Преподаватель литературы просто занят, быть может, нервничает сильнее него самого и что-то надумывает. Нужно просто поговорить, Дазай все поймет. У него есть его номер, всеми правдами и неправдами вымоленный у старосты их группы. Он лгал напропалую, рассказывая урывками что-то об успеваемости и дополнительных заданиях, не смотря в настороженные глаза сверстника. Всегда непроницаемое лицо шершавым языком облизывало опасение, что кто-нибудь может заподозрить об их связи. Но в конечном итоге он просто получил номер Дазая, никто ни о чем не стал его расспрашивать. Кофейня, на задворках которой они совсем недавно обжимались, располагалась напротив университета. Чуя почти не бывал там из-за высоких цен и кислого эспрессо, но он знал, что Дазай покупает себе кофе именно здесь. Поэтому, толкнув дверь и стряхнув с прядей почерневшую дождевую воду, Чуя снова пропускал занятия, вытряхивая из карманов купюры. За стойкой стояла та же девушка, с которой в прошлый раз расплачивался Дазай. Накахара поднял усталый взгляд, изучая ассортимент. Он не знал, что обычно находилось в пластиковом стаканчике мужчины с фирменным логотипом этого места. Нахмурил брови и бросил слова в небо: – Латте. С ореховым сиропом. В глазах поджавшей губы баристы он столкнулся с заиндевелой лужей жалости. Она расплескалась и вышла за края, обморозив Чуе ресницы. Если бы были силы, то Накахара выпустил бы зубы, скалясь на надоевшее ему до тошнотных позывов сочувствующее выражение лица. Но сил у него не осталось. Лишь апатия. И несколько смятых купюр на латте для Дазая. – Он пьет американо. Без сахара, – Чуя, не отрываясь, следил за губами со смазанной в уголках помадой, пока они лениво шевелились, облекая из звуков слова. – Сделайте два, – безразлично кивнул он и отошел, рассматривая в витрине свое отражение. Темные дорожки ползли по ушам и шее, следы дешевой краски раздражали тонкую кожу. Расчесав шею до алых язв, редеющих между желтых синяков, он забрал заказ и вышел в дождь. Горячие стаканчики обжигали пальцы, а от кислого, густо поднимающегося кофейного запаха живот скручивало спазмами. Чуя ничего не видел из-за хлеставшего его по затылку ливня, жмуря глаза и облизывая вымоченные губы. Столкнувшись с кем-то на широкой лестнице, он по памяти добрел до дверей университета и вошел внутрь. Поднялся на второй этаж, испугался врезавшейся в застекленный переход птицы, расплескав горячий напиток, и замер перед дверью, ведущей в зал, где в словах Дазая оживали олени с золотыми рогами, гидры о девяти головах и химеры. Через несколько минут закончится занятие. У них будет пятнадцать минут на разговор, прежде чем придет другая группа. Чуе нужно уместить в пятнадцать минут семнадцать лет тоски и неделю черного отчаяния, но его язык заточен льдом. Поэтому он справится. Или умрет. Последний выплывающий из аудитории студент споткнулся на пороге, рассыпал листы с записями и бросился поднимать их в нервной спешке. Чуя молча наблюдал за тем, как он возился в пыли недобросовестно вымытых полов и ничего не делал. Минуты осязаемо превращались в песок в его пальцах и сыпались на голову сгорбившегося студента. Пусть так, он все равно успеет. Минута на приветствие, три – на выпитый в тишине кофе, пять уйдет на выворачивание внутренностей наружу, несколько секунд для признаний и теплых поцелуев. У него даже останется время в запасе на улыбку и смазанное обещание встречи. Дазай стоял спиной к двери. Серые тени потоков воды за окном скользили по его каштановым волосам и струились по рукам. Чуя мягко придержал носком ботинка открытую дверь и безмолвно проскользнул внутрь, в аудитории стало на одну серую тень больше. Мужчина, опершись поясницей на стол, разговаривал по телефону и не слышал чужих шагов. Преступно-длинными и аккуратными пальцами он, не глядя, катал карандаш по папке с конспектами. Крадучись, Чуя все так же бесшумно закрыл дверь за спиной. Ледяное море в его желудке поднялось к горлу, утопив в себе сжавшиеся от удушья легкие. Он открыл рот, чтобы позвать, крикнуть, но так и замер в неестественной позе. – Да, милая, как твоя командировка? Так скоро? Конечно, я тоже соскучился, – ласковый смех сорвался с губ Дазая. Чуя не видел его лица и не мог знать, улыбались ли его глаза вместе со ртом, или же оставались пустыми, как пуговицы с твидового пальто, забытом на чердаке. – Я встречу тебя, напомни рейс. Ты уже договорилась с ними? Хорошо, не говори, что я в курсе. Пусть это будет сюрпризом. Стаканчики кофе с мокрым всплеском встретились с деревянным паркетом, снова запятнав его темными разводами. Внутри Чуи от горла к желудку пронесся горный сель, состоящий из перемешенной грязи с острым льдом, царапающим внутренности и пускающим кровь из мягких тканей. Он замер, пусто глядя в чужую спину, наивно предполагая, что стал свидетелем какой-то шутки или диалога прошлого. Но шутка затянулась, Дазай неспешно развернулся к нему лицом, продолжая удерживать телефон прижатым к щеке. Ничего не выражающее лицо оставалось непроницаемым и холодным, он рефлекторно поймал катящийся с края стола карандаш и прижал его пальцами к деревянной поверхности. – И я люблю тебя. До встречи. Слова сотрясли воздух, прозвучали отчетливо и ошеломительно громко. Дазай произнес их, глядя в помертвевшие карие глаза Чуи, но предназначались они не для него. Какая глупость. Еще теплая лужа, как голодное животное, расползалась по кафелю и затекала под ботинки не шевелящегося Накахары. За окном молнии продолжали распарывать небо, Дазай сбросил вызов и убрал телефон в карман. Говорить им было не о чем. И все же. Наспех сшив грубой нитью сползшие с лица лоскуты кожи, Чуя, прилагая нечеловеческие усилия, перешагнул лужу и небрежным жестом стряхнул пахучие капли с кожи перчаток. Кости в суставах скрипели, как несмазанные шарниры, из тела словно выдернули вены, сплели из них тугие нити и прикрепили их к его щиколоткам и запястьям. Они дергались, таща его тело к Дазаю, и, наверное, со стороны это смотрелось жутко. Или жалко, Чуе было не до формулировок. – Много лет не живете вместе, да? – собственный голос режет уши непривычной затравленностью. Слова похожи на плевки, и у Дазая под пиджаком вздрагивают плечи. – Так ты сказал. Он не знал, что хотел услышать. Просто шел, не отрывая взгляда от лица мужчины, пытаясь прочесть на нем хоть что-нибудь, что объяснило бы его мотивы и сказанное. Чуя вспомнил, как мужчина клялся ему на крови в своих чувствах, продолжал слышать внутри черепной коробки пульсирующие слова обещаний, которые рассыпались с каждым пройденным в тишине шагом. – Мне нечего сказать тебе, Чуя, – хотя бы сейчас Дазай с ним честен. Он смотрел прямо, взгляд помятый и усталый, а лицо высушенное, как пергамент. Это порядком злило Накахару, раздражение глухим комком расправлялось в животе, протестующее и гневное. Почему у него такое лицо? Единственный, кто имеет право выглядеть сейчас усталым и разбитым, это Чуя. Не Дазай, грустно наблюдающий за подходящим к нему вплотную юношей. Осталось десять минут, они здорово сэкономили время на не-приветствиях и разлитом кофе. – Ты все время врал, – и несмотря на всю очевидность, он остановился в одном шаге от мужчины, пытаясь нащупать что-то в его взгляде. Это все пустое, полое; обещания Дазая лишь пятна вымоченной в дождевой воде глины, пачкающие белое тело. Любой, у кого было хоть что-то за спиной, перестал бы обманываться, завидев пустоту в полночно черных глазах стоящего напротив человека. Но у Чуи за спиной были только кровавые черновики и одиночество, поэтому он пробовал уцепиться за ускользающую тень, хватаясь пальцами за рубашку отвернувшегося мужчины. Успевшие покрыться хрупкой корочкой лоскуты кожи на его пальцах снова начали кровиться. – Ты насилуешь только мальчиков? Или тебе все равно? – Это чертовы дожди, помешательство,– по бледной щеке преподавателя заскользили дрожащие пальцы, раздирающие ногтями тонкую кожу, оставляя после себя след из их смешавшейся крови. Он делал это медленно, вспарывал его щеки без удовольствия, пытаясь выплеснуть отчаяние и передать хотя бы малую часть его Дазаю через открытые царапины. Мужчина лишь молча морщился от боли, но не произнес ни слова, пока безжизненные пальцы не остановились на его шее. Теперь, на расстоянии дыхания, Чуя мог разглядеть этот обман. Он видел лишь профиль Дазая, но этого оказалось достаточно для того, чтобы убедиться, что он действительно перепутал звезды с отражением разбитых фонарей в луже. В конце концов любовь Дазая оказалась обычной грязью.–––––––
Он набирает его номер верно только с четвертого раза. Кровящиеся и изнывающие от боли пальцы оскальзываются на цифрах, подтеки крови на светящемся экране выглядят неестественно черными, словно по венам Чуи циркулирует мазут. Это отчаянный крик о помощи, который застывает в трахее, когда на другом конце телефона слышатся оживленные голоса людей и отзвук - сатанический, отвратительно-неестественный, чуждый бьющемуся в агонии Чуи – смеха. Комната полна людей, они все кричат о чем-то своем, прежде чем ему отвечает тот самый голос, который обрывает его последний вздох. – Алло? Кто это? Еще один раскат смеха за спиной. Он молча сбрасывает вызов, заталкивая в желудок лед, а под кожу – стекло. Когда ночным бабочкам не хватает соли, они пьют слезы животных и птиц. Чуя просто бабочка. Глупая, умирающая от одиночества бабочка, решившая напиться слез рептилии и надеявшаяся отыскать в них свое утешение.–––––––
Уже несколько дней беспрерывно светило солнце, съедая последнюю плесень с сырых углов и возвращая утраченные краски на лица прохожих. Дазай сверился со временем, до начала следующей лекции оставалось еще пятнадцать минут, и он коротал их в обществе коллеги на заднем дворе университета. – Говорят, что его шейные позвонки остались целыми. Мальчик умер от удушья, долгая, мучительная смерть, – преподаватель истории говорил, одновременно с этим разрывая целлофановую упаковку сэндвича с ветчиной. – А еще он был тем самым поэтиком с многострадальной лирикой, который публиковался в нашем журнале, в его квартире нашлись все черновики. Осталось даже письмо, посвященное кому-то. Кому? Парень был одинок и беден, как церковная мышь. Вся семья погибла, кажется, около года назад в горах, дружбы он ни с кем не водил. Хочешь почитать? Удивительно, как быстро это заунывное прощание просочилось в интернет. Я почти заплакал, пока читал. – Но ты не заплакал? – безучастно поинтересовался Дазай, разламывая незакуренную сигарету холодными пальцами. – Нет, не заплакал, – прожевав, собеседник пожал плечами. – Глупости все это. Подросткам сейчас только живи и радуйся, жалко, конечно, этого мальчика, но он сам виноват в том, что выбрал легкий путь. Куда ты, Дазай? – Не хочу больше слушать тебя. Он нашел время только спустя две недели, принеся на кладбище одну отцветающую ветку жасмина. Рядом с могилой никого не было, остались лишь завядшие букетики дешевых цветов от немногочисленных одногруппников и преподавателей, которые присутствовали на похоронах, и несколько записок, текст с которых смыл дождь. Спину жгло солнце, Дазай провел там почти час, завороженно рассматривая нежно-белые, прозрачные цветы жасмина, резко контрастирующие с жирной, кладбищенской землей. На губах ему все еще чудился далекий вкус невинных слез, преследующий, взывающий к ответу. Сезон дождей, долгий и затяжной, невыносимо тоскливый, закончился на следующий день после звонка с неизвестного номера. В университет Дазай возвращался привычной дорогой, прошел мимо знакомой кофейни, но затем развернулся и решил зайти. – Американо со льдом, без сахара. – Добавить в напиток что-то еще? – Спасибо, у меня все есть. Сидя за дальним столиком, он смотрел, как солнце проникало через окна и лилось мягким потоком ему в чашку, разбавляя холодный кофе рыжими бликами. Дазай достал из карманов несколько засушенных цветов и задумчиво раскрошил их себе в бокал, наблюдая за тем, как на черной поверхности расцветали лепестки шафрана.
