Self-Deception

Кровотечение из носа стало одним из тех привычных вещей, которые срамили лицо Чу Ваньина после того, как он по льду пошел за своим учеником. Разумеется, тогда, когда этого никто не видел. — Кажется, от недоедания, у меня стало повышаться давление, — мужчина недовольно прижал два пальца к окровавленной дорожке на лице и тяжело вздохнул, рассматривая свою слабость, капающую на пол. Раны лучше зализывать в одиночестве. Пока это не стало дополнительной темой для насмешки и повода попытаться задеть. — Задеть? Какой вздор, — Чу Ваньнин поднялся с пола на ватных ногах и вытер кровь, давно приготовленным куском ткани. Сжалившись, одна из служанок, когда поймала его на этом, сказала отдавать ткань лично ей. Кто же скажет против, если девица, краснея будет спешно стирать свои окровавленные кусочки ткани? Пока держалась эта хрупкая иллюзия, и Чу Ваньнин, и служанка оставались в безопасности. Ведь, если бы кто-нибудь узнал, то осрамили бы Ваньнина за слабость, а служанку выгнали за то, что держала от императора Тасянь-Цзюня в тайне вещи такого рода. Почему-то, Мо Жань до сих пор продолжал верить, что даже без сил, Ваньнин должен был оставаться тем безупречным наставником, какого образа он придерживался все эти годы. — Мне тоже может быть больно, я тоже живой человек, я тоже могу болеть, почему все начали воспринимать меня как эталон силы и нерушимости? И почему я не могу перестать надеяться только на себя и хоть раз кого-то попросить о помощи? — в такие дни, особо хрупкие для его израненного сердца, этот сильный мужчина нес бред, который он отрицал от самого себя. Вздыхая, умываясь и поправляя одежду, он шел на свою привычную встречу с бывшим учеником. «Встречами» Ваньнин называл дни, когда он добровольно приходил в спальню к Мо Вэйюю. Ещё один уговор, чтобы предоставить Ваньнину чуть больше свободы и личного пространства. Чтобы был укромный угол. Коробка, в которую можно залезть подальше ото всех. — Мой послушный учитель всё таки явился? Ты опоздал, — усмехнулся император в свою пиалу. — Я пришёл значительно раньше, или новое вино отбило у тебя чувство времени, Мо Вэйюй? — Ваньнин нахмурился, жалея слишком о многом, чтобы собрать это воедино. — Меня не волнует твое чувство времени, Чу Фэй. Снимай свои бесполезные тряпки и запомни, что оно у меня свое. Перед тем, как ты будешь ублажать меня, посмотрю как ты двигаешься без своих бесформенных одежд. Чего встала, моя наложница? Раздевайся. Каждый раз что-то новое. Чу Ваньнин извивался как уж на сковородке. Чего хочет Мо Жань? Танец? Посмотреть, как Ваньнин унизительно растягивает себя перед его глазами? Еще бы на кувшин посадил. А минуту… После того, как Тасянь-Цзюнь психологически уничтожал бывшего Бессмертного Бэйдоу, он насиловал его. Пилюли превращали этот процесс больше похожий на занятие любовью, но нет. Его испорченная наложница же приходила к нему добровольно, не так ли? И конечно же в такие дни, Мо Вэйюй ничем не опаивал Ваньина. Вот пусть и чувствует все на твезвую голову и спокойные гормоны. И Ваньнин чувствовал всё: как его тянут за волосы, как больно впечатывают лицом в постель, как смеются, когда он пытается отпинываться от неприятных ощущений. Как изнутри его органы разрывает, как его тошнит от боли и отвращения к процессу. Никакого удовольствия. Даже на секунду. Нет, он всего лишь игрушка для самоудовлетворения. И часто Ваньнин не сдерживал слезы. Не от боли, к ней он уже привык, а от обиды. Только кого когда-либо волновали его чувства? Таким: измученным, с намокшими глазами, Мо Жань иногда лично относил его в купальню и клал рядом с собой. Таким: растоптанным и до конца жизни преданным, Ваньнин, в особо жаркие дни, пока никто не видит, со сломленной надеждой аккуратно убирал длинные чернильные волосы в сторону, позволяя прохладному ветерку обдувать сильную и родную шею. Пока Мо Жань не видит его чувств.