Диктофон

У него снова загорелись щеки. Альфреду жарко. Но так хорошо. Он в душе не знал, почему вместо того, чтобы сладко спать, он лежал на кровати с приставленным к уху диктофоном. Как же хороша человеческая гениальная мысль! Создать маленькое и, что главное, переносное устройство, которое будет записывать голос не хуже шпионажных машин. Столько информации можно будет спрятать… Да при правильном использовании этого устройства можно будет завоевать мир! Вот только почему-то у Альфреда на личном диктофоне, заботливо выданном боссами, упрятана не куча вражеских голосов, а только лишь один. Очень мягкий, немного хриплый и будто мурлыкающий на ушко: — Vai yu sou skered, Litva? И это доводило до экзальтации. Жутко, страшно, но от каждого жесткого русского «р», от каждой твёрдой согласной и слишком хорошо проговариваемых гласных у Альфреда сводило под животом то ли от смеха, то ли от возбуждения. Ему было настолько плохо, что мокрый член волновал его в самой меньшей степени. Пока что. Его трясло, его каждый раз, трясло, когда Ваня, вот такой русский Ваня, большой, со своей дурацкой фуражкой и тупыми звездами на пальто (почему вообще звезды, кто-нибудь задумывался, нет?) на каждой встрече говорил своим медовым голоском что-то вроде: — Hellou Amerika-kun hau are yu duing? Hi-hi~ — Vot du yu min? — Bat also vi hev ozer problems. Кажется, вот эти три предложения Альфред слушал раз пятнадцать?.. А вот Ванечке смешно, смешно! Он опять мило прикрывает рот перчаткой, невинно хихикает и хитро щурит свои глазки. Чего он хочет? Чтобы ему заткнули рот? О-ох, Альфред с радостью бы это обеспечил. Каждый раз, каждый чертов раз, когда Альфред в показывал на доске графики по созданию новой мега-супер-ультра-ракеты для колонизации других планет, снимки следов излюбленных им пришельцев или еще какую-то очень важную информацию, Ванечка просто сидел и слушал. Сидел и слушал молча! И ничего не говорил! Да у него как будто язык отсыхал, когда Америка выступал или просто что-то говорил, честное слово. Зато со своим Китаем или этими, а-эх, как их там, При-… Ну в общем, тот парень, кажется, Литва, точно, Литва! он Прибалт! Так вот с ними он только давай. Порой невероятно хотелось резко выпрыгнуть к России, развязать его шарф, который он скоро наверняка сжует, и прокричать: «Скажи снова что-то со своим тупым акцентом! Скажи!» Ни разу не сексуальным, да и вообще, кто будет в здравом уме просить еще больше английского с русским произношением? Да никто. Только вот почему-то для Альфреда таилась в этом акценте какая-то загадка, что-то иноземное и в то же время родное, такое штампованное из фильмов про красных офицеров и тщедушных комми. И хотелось услышать еще раз, да просто даже в привычном диалоге этот прекрасный жесткий звук и четко выговариваемые слова. Но Россия молчал как рыба, когда Америка был рядом. А когда говорил с ним, и то изредка, то старался умерить свой акцент. Ему лишь только палкой своей пригрозить, да и все. Поэтому… — Bai-bai. …поэтому приходится лежать в обслюнявленной кровати и слушать этот мед, который хочется ловить не только ушами, но и ртом. Каждую нотку, каждое придыхание или запинку, каждую оговорку и улыбку. Не просто съесть, а прожевать, причмокивая, облизать себе всю ротовую полость, слизать с губ каждое слово, чтобы ни одна шаловливая буква не утекла на пол. А даже если бы и утекла, то Альфред бы вылизал этот пол. От этого нежного, чуть хриплого и лучистого голосочка от мозгов ничего не останется. Забродят. Вот и у Америки забродили, а когда у создания человеческого отключается верхний мозг, то включается мозг нижний. Он едва-едва тянет за бантик на резинке своих штанов. Да, у него штаны на резинке, ему надо показать, что они спадают. Нелепо, нелепо, это все чертовски стыдно и нелепо! Но Америка не боится, у него целая индустрия развлечений куда ни плюнь построена на сексе, собственно, ему тоже не стоило стесняться. По крайней мере, пытаться не стесняться. Не каждый день ты чувствуешь стояк от своего Холодного врага номер один. Бывшего, конечно, но так странно, после Холодной и девяностых они стали общаться гораздо меньше. Так грустно. Член в руке просто каменный. Он уже изнывает по прикосновению руки. Может, чужой, той мягкой и пухленькой, с толстыми пальцами, но всегда холодной, по мнению Америки, поэтому всегда одетой в перчатку. Альфред спихивает все возбуждение на свой организм и переизбыток стресса. Несчастный организм, изголодавшийся по фотографиям с юными чиками с Плейбоя. Но разве можно сравнивать какую-то очередную актрисульку и вот это: — Vot du nid from mi? У Америки все внутренности сжались, его потряхивает в плечах. Нет, нет, нет, почему он! Почему у него такой невероятный бархатистый голос? Томный, скрипучий, мелодичный — Альфред еле подбирает слова в своей голове, пытаясь оправдаться, но у него ничего не получается. Он сворачивается калачиком, чтобы ни одна лампа на люстре, ни одна ворсинка с коврика не видели его позор, и тихо скулит. Он начинает скользить рукой. — Veri r-rait! Святая Дева Мария, еще! — … r-rait! Блаженство. До ушей доносится привычное хлюпанье, Альфред набирает темп. Он вжимается лицом в подушку и горько всхлипывает. Ему больно, но он не понимает почему, то ли потому что он дрочит на того грозного Россию, на которого дрочить нельзя, то ли потому что никто не мог ему сейчас облизать яйца. Да не лишь бы кто! Сознание предательски подкидывало картинки, где Ванечка поочередно облизывает, причмокивает, а затем пытается даже взять каждое в рот шутки ради. Америка готов зареветь от такого мысленного калейдоскопа. Мебель и обои постепенно стекают вниз. Еще чуть-чуть, и они точно расплавятся. Альфред покрывается мерзким — очевидно, потому что вызван Россией — липким потом. Он хочет от него убежать, съежиться на самый край кровати, не желает его признавать, но противный запах влаги бил в нос уже от простыни. Америка хочет кричать, настолько ему отвратителен он сам и настолько приятно пульсирует член в его руке. — Ai vont tu sei tu! Дерьмо! Альфред крутится с одного бока на другой, чуть ли не плачет от того, насколько ему хорошо. Он размазывает пальцами предэякулят и глухо стонет, вороча головой и размазывая слюни по подушке. Пока что она единственная, кто может терпеть его унижение и сопли. Рука двигается по члену то быстрее, то медленнее, не понимая своего хозяина и уже желая поступать как заблагорассудится. Ваня, Ваня, Ваня! Как же массивны его плечи, как же широка его фигура. Его сочные бедра, в которых сейчас он был бы не прочь сдохнуть, его толстенькие пальчики, которые можно засунуть в рот или почувствовать в себе. Стоп, почувствовать в себе? Альфред прислоняет руку ко рту и кусает палец. Больно. До крови. — Ou! Hellou egein! Америка сжимает зубы и дышит через раз, почти задыхается. Он чувствует, как долбят его виски. Плевать, плевать! Он злобно рычит, сменяет палец на ткань простыни и сжимает брови у переносицы со всей силы, но и агрессия ему не помогает. Это щекастое личико вообще не может вызывать никакой злобы априори. Жалкий, жалкий, проигравший, жалкий, побитый и такой несчастный, такой щедрый и такой любимый, такой ласковый Россия! Альфред был готов прямо сейчас бежать строить железные дороги, перестать спонсировать собственные СМИ в этой стране, отдать победу в Холодной войне, чтобы только лишь его похлопала по голове эта большая теплая рука, а сверху бы донеслось: — Thets nais~ Господи, помилуй его. Америка лежал на боку, закинув голову. Он слабо глядел потолок, а потолок даже смотреть на него не хотел. Альфред все никак не мог закрыть рот, поэтому с губ стекала предательская слюна. Тяжело дышит и рыдает. Наконец-то он позволяет себе рыдать. Ощущение легкости и счастья перевешивает скорбь и ужас, насиловавшие его сознание целых пять минут. Да, именно, правда, его возбуждал Россия. Не только своим голосом, но еще руками, телом и пухлыми губами, которые хотелось представлять скользящими по своему члену. Да, его объектом воздыхания стал чуть ли не главный враг после инопланетных захватчиков. Хотя иногда казалось, что этот Ванечка тоже не от мира сего. Руки падают на кровать, Америка устало переворачивается на спину, пока из члена вытекает сперма. Такая же мерзкая и липкая, как и весь пот, который уже скопился под ним в лужицу. Вот бы ее кто-то проглотил.