Его чёрное сердце, её белая душа.

Сев на диван, Третьякова, сложив руки в замок с такой силой, что побелели костяшки пальцев, опустила глаза в пол, словно изучая каждую трещинку в старом паркете. В этом жесте читалась глубокая, всепоглощающая обреченность человека, загнанного в угол и готового вот-вот шагнуть в ледяную пропасть.  Макаров, стоя у окна и скрестив руки на груди, видел, насколько тяжелый и выматывающий будет этот разговор. Он чувствовал эту тяжесть почти на физическом уровне — невидимая бетонная плита давила на плечи, сковывала грудную клетку стальным обручем, мешая сделать полноценный вдох. Мужчина пытался изучить, прочитать, расшифровать каждую мимолётную эмоцию на бледном, осунувшемся лице девушки: тень от длинных ресниц, что дрожала на впалых щеках; нервно подрагивающие уголки сухих искусанных губ; часто пульсирующую голубую жилку на левом виске, выдававшую запредельное напряжение. И принял молчаливое, но твердое решение, что лучше она сама всё ему расскажет, выплеснет эту отраву, чем он будет давить вопросами, похожими на хирургический скальпель — холодными, острыми и беспощадными. Тишина стала холодной, неприступной крепостью в этом прокуренном кабинете, воздвигнув между ними высокие стены из недосказанности, страха и взаимного напряжения. Казалось, сам воздух загустел до вязкой консистенции сосновой смолы, в которой увязали любые посторонние звуки, кроме монотонного, как метроном, механического тиканья настенных часов, что неумолимо отсчитывали секунды этой мучительной пытки. Было отчетливо видно: девушке до чертиков неприятен этот разговор, он буквально выворачивал ей душу наизнанку, словно старую, ветхую перчатку, оголяя все то, что она так долго и тщательно прятала глубоко внутри. — Когда я пришла в себя на той больничной койке, привязанная к капельницам, как лабораторная мышь, то сразу же нашла лечащего врача и слезно просила его отпустить меня под расписку, — заговорила наконец Мия, и её голос, обычно звонкий, уверенный, с командирскими нотками, теперь напоминал едва слышный шелест надломленного тростника на осеннем ветру — такой же жалобный и потусторонний. Она дрожала всем телом, как осиновый лист под порывами штормового ветра, обхватив острые плечи руками в тщетной, почти детской попытке унять эту внутреннюю вибрацию, что сотрясала всё её существо. — После долгих, унизительных уговоров и написания кучи бумаг, я наконец смогла выйти из опостылевших больничных стен и сразу поехала в отдел. Не домой, не отдыхать — сюда. Там как раз было еженедельное совещание у Саламатина, где он торжественно и передал мне твоё сообщение, — девушка резко встала с дивана, словно сидеть на месте было выше её измученных сил, и нервной походкой подошла к окну, вглядываясь в серую, монотонную пелену моросящего дождя, что стекал по стеклу кривыми дорожками слёз. Казалось, она мечтала раствориться в этом унылом пейзаже, сбежать от пристального, прожигающего затылок взгляда начальника. — Ну вот когда я шла к себе в кабинет, мечтая просто рухнуть в кресло, из-за угла, как хищник, что долго сидел в засаде, выглянул Белов и, даже не спрашивая, грубо потащил меня на разговор в свой вонючий кабинет. Тут Макаров начал закипать, и это не было фигурой речи. По его крупным венам прокатилась мощная, обжигающая волна первобытного, животного гнева. В голове забурлила горячая, вязкая каша из яростных, неконтролируемых эмоций, которые почти невозможно было остановить — они грозили вырваться наружу разрушительным ураганом, сметающим всё на своем пути. Белов был отвратительным, гнилым изнутри человеком, конченой мразью с моральным рейтингом даже ниже, чем у дворовой шавки, и мужчина знал это еще с их общих студенческих годов, когда этот скользкий тип впервые показал своё истинное, крысиное лицо. То мелкие, грязные пакости исподтишка делал, то методично и с явным садистским удовольствием портил жизнь всем окружающим, словно получая от этого какое-то извращенное, болезненное удовлетворение. — Он начал шантажировать меня, — на выдохе, больше похожем на сдавленный стон смертельно раненого зверя, произнесла девушка, и её плечи ещё сильнее ссутулились под невидимым гнетом. — Ну и, конечно, не только меня одну, этот удар был бы слишком простым для него. Он нацелился на моего старшего брата. Решил бить по самому больному, по единственному родному человеку. — Причём здесь твой брат? — стальным, не предвещающим абсолютно ничего хорошего, ледяным тоном спросил Павел, медленно отходя от подоконника. Мия всей кожей ощутила этот страшный, тяжелый, как могильная плита, взгляд Макарова, что был прикован к ней, пронзая насквозь. — Мой брат Антон... он уже несколько лет по глупости и молодости находится в банде с наркоторговцами, ну и крепко увяз в этом дерьме, — слова падали с её губ сухо и безжизненно, словно холодные камни в глубокий, бездонный колодец. — Ну, а Белов, как ищейка, естественно, знал это, раскопал, нарыл, — нервно, надломленно усмехнулась девушка, и в этой горькой усмешке было больше вселенской скорби, чем в любых слезах. — Поэтому и решил отыграться, отомстить мне через него. Грязно, подло, по-беловски. — Причём здесь ты, объясни мне, Третьякова? — Макаров сорвался, его голос неожиданно хлестнул, словно удар кожаного бича в воздухе. Тут он окончательно потерял хрупкий контроль и вышел из себя. — Какое отношение ты лично имеешь к этому подонку? Объясни мне членораздельно! — Мы когда-то были вместе с ним, — Третьякова, собрав остатки рассыпающейся воли и мужества, наконец медленно повернулась к мужчине. Её огромные, выразительные глаза сейчас напоминали два бездонных озера, полных слез, которые дрожали на воспаленных ресницах, угрожая в любую секунду пролиться соленым водопадом. — Таким образом, он  и решил мне мстить, потому что у нас ничего не получилось. Потому что я посмела в один прекрасный день его отвергнуть, не захотела быть его вещью. — Хорошо, опустим пока этот грязный момент, — мужчина не выдержал и тяжело, словно сбросив с плеч мешок с песком, опустился в скрипнувшее кожаное кресло, устало потирая переносицу и чувствуя, как в висках пульсирует частый пульс. — Что было дальше? Не тяни. — Как всегда, Белов мастерски воспользовался безвыходной ситуацией и поставил меня перед жестким выбором, — Мия чувствовала приближающуюся истерику, ощущала подкатывающий к горлу колючий спазм, что мешал дышать. Каждое последующее слово давалось ей с неимоверным трудом, будто она поднималась в гору с мешком камней. — Либо мой брат, которого подставят и закроют на огромный срок, либо... ты, Павел Сергеевич. И в этот самый момент Макарова будто осенило — словно удар молнии пронзил его сознание, высветив истину яркой вспышкой. Был ли шок? Оглушительный, вдавивший его в кресло. Был ли острый гнев на неё, глупую, самоотверженную девчонку? Конечно, был, колючий и жгучий, как пощечина на морозе. Ради него, по сути, чужого по крови человека, она, не раздумывая ни секунды, посадила собственного брата за решетку, перечеркнув его судьбу. Что тогда творилось в её голове, какие демоны рвали душу на части, какой ад бушевал в сердце — уже не имело никакого значения. Но Павел с пугающей ясностью понял главное: она сделала это не просто так, не сгоряча. Этот отчаянный, невозможный поступок кричал громче любых слов. — Зачем? — голос мужчины сипел и срывался, пересохшее, как наждак, горло саднило от желчи. — Ты чем вообще думала, Третьякова? О чём ты думала, глупая? Какая же ты у меня глупенькая всё-таки, — с этими словами Макаров сложил тяжелую голову в широкие ладони, пряча от неё собственное, искаженное мукой и запоздалым осознанием лицо. Но вместо внятных объяснений или оправданий, Третьякова, чьи нервы окончательно сдали и лопнули, как перетянутые струны, просто расплакалась — горько, навзрыд, по-бабьи, оседая на холодный пол так, словно из неё разом вынули весь внутренний стержень. Мужчина стремительно, не помня себя, вскочил с кресла и в мгновение ока оказался рядом, опускаясь на одно колено и заключая её в кольцо своих крепких, надежных рук.  Да, так резко, грубо, не нужно было с ней, но он просто не умел по-другому. У них ещё будет время научиться понимать друг друга без слов, время, которое она им выкупила. Злость на всю эту чудовищную, абсурдную ситуацию затуманивала его разум, ярость клокотала в горле, требуя выхода; хотелось просто взять табельный, пойти и вышибить этому кретину мозги. Сколько ублюдских лет они были знакомы, Макаров испытывал огромную, почти животную неприязнь к Белову, а после того как тот посмел поступить так с его уже, его женщиной, он был просто готов рвать и метать, стирая в порошок любого, кто встанет на пути. Было абсолютно всё равно, какую «большую» должность сейчас занимал этот негодяй, какие у него связи — плевать с высокой колокольни на погоны, на устав, на последствия. За эти короткие, но мучительные, переполненные болью, бессонницей и страхом дни, все душевные и физические силы девушки дали критический сбой. Мия была как морально, так и физически истощена до предела, до донышка, превратившись в бледную, почти прозрачную тень той боевой, языкастой девушки, которой была раньше. Окончательно успокоившись в теплых, безопасных, пахнущих табаком и мужским парфюмом объятиях, она незаметно для себя провалилась в вязкий сон прямо на руках у начальника, её сбивчивое дыхание выровнялось, стало тихим и доверчивым, как у ребенка. Макаров же, почувствовав, как она безвольной куклой обмякла в его руках, бережно, словно бесценную хрустальную вазу, поднял её на руки и уложил на скрипучий казенный диван, заботливо прикрыв мягким клетчатым пледом, который стащил со спинки кресла. *** Утро следующего дня, родившееся из промозглых сумерек, казалось странно, неестественно тихим, что не могло не радовать после вчерашней душевной бури. Мужчине так и не удалось сомкнуть глаз, тяжелые воспаленные веки, казалось, были налиты свинцом. Много томительных часов он провел сначала в запыленном архиве, вдыхая спертый воздух и чихая от старой бумажной пыли, а затем в своем прокуренном кабинете, перерывая горы папок, дабы раскопать хоть какую-либо полезную информацию. И действительно, к рассвету появились маленькие, но хоть какие-то зацепки по этой мерзкой истории. Как оказывается, Антон давно и прочно погружен в это дерьмо, причём с раннего юношеского возраста, но все же, оставалось мучительной загадкой, как именно Белов в этом замешан, кроме грязного факта давних отношений с девушкой. В какой-то момент, когда Макаров в очередной раз перечитывал пожелтевшие, пахнущие сыростью листы папки с делом, его воспаленный, уставший взгляд упал на легкое шевеление пледа, похожее на движение. Девушка, проснувшись, сначала не поняла, где она и почему спит не раздеваясь, а потом в памяти резкой вспышкой всплыл весь чудовищный вчерашний день, и на сердце тут же накатила та самая, тяжелая, тоскливая грусть. — Доброе утро, соня, — негромко, почти интимно произнес мужчина, аккуратно отложив папку на стол и внимательно глядя на заспанную, взлохмаченную Мию. Голос его прозвучал непривычно мягко, с хрипотцой бессонной ночи. — Доброе утро, — хриплым, надтреснутым со сна голосом ответила девушка и, резко поднявшись с импровизированной кровати, начала судорожно, почти панически приводить в порядок свой внешний вид, который, прямо скажем, оставлял желать много лучшего. — Может, ты сегодня всё-таки домой поедешь? — предложил он, видя её восковую бледность и глубокие тени под глазами. — Заодно и отдохнешь нормально, по-человечески, примешь ванну, поспишь в своей постели. — Нет, Паш, — девушка подошла к нему почти вплотную, её босые ноги мягко и бесшумно ступали по прохладному деревянному полу. — Мне лучше сейчас с головой переключиться и начать работать. Так легче не думать, не вспоминать, — робко, одними уголками губ улыбнувшись, девушка уже собиралась уйти, но Павел стремительным, молниеносным движением схватил её за тонкое запястье, и она, не удержав равновесия, плавно упала к нему на колени, оказавшись в опасной близости к его лицу. Его твердые, четко очерченные губы были настолько близко, что горячее, смешанное с ароматом крепкого кофе и его собственного горьковатого парфюма дыхание обжигало всё лицо. Время вокруг них словно замерло, застыло в янтаре. Мужчина приблизился и нежно, почти невесомо, пробно прикоснулся к её пересохшим, обветренным губам. Поначалу Мие показалось это чем-то абсолютно невозможным, за гранью реальности, фантазией её больного воображения, но сопротивляться она и не собиралась — это было бы всё равно, что сопротивляться дыханию или биению собственного сердца. Прошло, казалось, много наполненных нежностью минут, что превратились в одну бесконечную секунду, они вообще не переставали наслаждаться этими поцелуями, медленными и тягучими, словно расплавленный цветочный мёд. Мия мягко отстранилась от мужчины и посмотрела прямо, открыто в его небесно-голубые, светящиеся тихим счастьем глаза. — Знаешь, я вообще не умею и никогда не умел говорить все эти слащавые романтические сопли, не тот характер, не та закалка, — неловко усмехнулся Макаров, и в этой кривоватой усмешке промелькнула небывалая, почти юношеская нежность. — Но я понял, кажется, окончательно понял, что только с тобой я чувствую то, что никогда и ни с кем не испытывал за всю свою жизнь. Я уже думал, что окончательно свихнулся на старости лет, что это какой-то морок, помутнение рассудка, — теперь его цепкий, прожигающий взгляд был полностью прикован к голубо-серым глазам девушки, в которых плескалось отражение его самого. — Я, походу, до чертиков, в глазах влюбился в тебя. Вот так вот. Девушка была сильно удивлена, даже ошеломлена этим неожиданным, скупым, но таким ценным признанием. Неужели она, простой следователь с тонной скелетов в шкафу, смогла растопить это ледяное, непробиваемое сердце своего грозного начальника? — Паш, это ведь не из жалости ко мне? — подозрительно прищурившись, посмотрела на него девушка, боясь до дрожи поверить в услышанное. — Какая же ты у меня всё-таки дурочка, — Макаров улыбнулся широкой, открытой улыбкой, которая полностью преобразила его суровое, мужественное лицо, и притянул девушку в короткий, но крепкий, почти собственнический поцелуй, после чего сказал с глубокой хрипотцой в голосе. — Я как только тебя увидел в тот самый первый день, так сразу и потерял голову. Совсем. Напрочь. Ещё тогда, когда ты чуть не пристрелила меня в архиве, как врага народа. И тут Мия с кристальной ясностью и ликованием поняла, что тоже давно и безнадежно в него влюбилась. Только намного раньше самого мужчины, ещё тогда, когда впервые пришла устраиваться в этот отдел на работу и, затаив дыхание, изучала личные дела сотрудников, остановившись на его фотографии. И когда чуть не пристрелила его в архиве, приняв за грабителя. Получается, ради него она готова была пойти против собственного брата, собственноручно сломав и выбросив его судьбу на обочину, лишь бы оставаться рядом с Павлом и защищать его. — Что нам теперь делать? — игриво, с кокетливой ноткой спросила девушка, и в её глазах впервые за долгое время зажглись живые, озорные огоньки. — Ну, как там у вас, у современной молодежи, сейчас говорят? — начал тихо, утробно смеяться Павел, и этот низкий смех приятной вибрацией отдавался в её груди. — Будем мутить, что ли? — Значит, договорились, будем мутить, — девушка залилась тихим, счастливым смехом и уже сама, смело запустив ладони в его волосы на затылке, притянула мужчину к своим губам для нового поцелуя. Ну и, конечно, как в многострадальном отделе Бутово может быть без внезапных происшествий. Это было бы прямым нарушением всех законов мироздания и местных традиций. Прозвучал резкий, настойчивый, почти панический стук в кабинет, и, услышав его, Мия как ошпаренная отпрыгнула от мужчины, так резво и далеко, что он сам едва не рухнул с кресла, чудом удержав равновесие и замахав в воздухе руками. — Павел Сергеевич! — в приоткрытую дверь вихрем влетел один из молодых оперов, запыхавшийся и взъерошенный, как воробей после драки. — Вас там… ну очень срочно вызывают в допросную. Там такое творится, словами не описать… — Сейчас подойду! — мужчина грозно рыкнул на парня, от чего тот испарился быстрее дыма, мгновенно и плотно захлопнув за собой дверь. — Да, Павел Сергеевич, — прыснув, начала беззлобно смеяться раскрасневшаяся, счастливая девушка, поправляя воротник блузки и приглаживая растрепанные волосы. — Работаем, работаем. Служба не дремлет, приказы не обсуждаются. Итак, началась совершенно новая, полная опасных тайн, непредсказуемых поворотов и отчаянной, выстраданной любви, глава жизни сурового подполковника Павла Макарова и его бесстрашного заместителя.