Дети — цветы жизни

— Ну, умник, и что нам теперь делать? Данте с упреком смотрел на брата и получал от этого искреннее удовольствие. Не так уж часто он имел возможность делать это с полным правом и чувством собственной абсолютной правоты. В кои-то веки старший совершил финт ушами, достойный самого Данте. — Я не знаю. Не далее, как два часа назад в дверь агентства постучалась молодая женщина с копной черных волос и яркими зелеными глазами. Открывший дверь Данте, было, натянул самую обаятельную из своих улыбок, но был остановлен выражением лица гостьи: — Здесь живет Вергилий Спарда? — Ну, вообще-то, не совсем. Что ему передать? — Передайте ему это, — женщина выделила последнее слово, и сунула ему в руки довольно тяжелую корзину и резко развернувшись, поспешила прочь. — О как, — Данте посмотрел на черную ткань, которая покрывала содержимое оной, и состроил мину, обозначившую, что с подобными передачками Верг пусть разбирается сам. Вергилий пришел спустя полтора часа. Словно почуяв его присутствие, забытая на столе корзина дала о себе знать пронзительным плачем. И вот теперь они стояли и пялились на её содержимое. — А кто должен знать? Твое же… Кстати, какого оно пола? — В письме написано, что это «Неро», исходя из этого — мальчик. — Поздравляю, Верг, ты стал папой. Внезапно, — Данте хохотнул. — Кстати, я вот не пойму, как? Ты ж… да блин, в жизни не поверю, что ты снизошел до человеческой женщины! — Я был пьян. — Ой ли. — Я был очень пьян. — О да… ты… ты… я фигею, лишиться девственности и сразу стать отцом. О боги, это фееричный идиотизм, братец. — Ха-ха-ха, очень смешно. Лучше помоги придумать, что нам делать? — Не знаю. Но спихнуть его в детдом я тебе не дам. — Почему? — Да потому что зная характер нашей семейки и наши же отличительные черты, он тебя потом найдет и глаз на жопу натянет, — Данте закатил глаза. — Ну, подумай, блин! Взять и испаскудить парню жизнь, только потому что ты аристократическая херня, которая не хочет марать руки о пеленки? Я помогу, чем смогу, но ты обязан стать ему хорошим отцом. — Но… — Не отнекивайся. Тебя никто не заставлял детей делать, сам виноват.

***

Следуя тому, что было написано в письме, маленькому Неро было полгода. И у него резался первый зуб. — Вот же ж демоненок… — задумчиво изрек Данте, наблюдая за племянником. — На четверть. — Он деснами умудрился откусить соску с бутылочки. Деснами. Латексную соску за двадцать баксов. Что будет, когда у него появятся зубы? — Он откусит тебе руку. — Не-не-не, он хороший. Так ведь, мелкий? Неро согласно агукнул и швырнул бутылочку Данте в голову. На лбу охотника на демонов вскочила шишка и почти тут же исчезла. — Нашей маме надо поставить памятник. Я как представлю его, умноженного на два, аж жутко становится. — Я не представляю, как она со всем справлялась. Папа вряд ли занимался тем… что делаю я, — Вергилий затолкал в шкаф стопку выглаженных пеленок. — Ты вспомни, что в ту пору не было памперсов. Вергилий закатил глаза. Сейчас его сложнее было отличить от брата — оба были бледные, с тяжелыми тенями под глазами, с одинаковыми прическами и безысходностью во взгляде. Неро счастливо взвизгнул и замахал руками. В отличие от братьев, ему нравилась новая обстановка, новые няньки и то, сколько внимания они ему уделяют. — Не было, — согласился Вергилий. — Ну ничего, Неро не вредный. Вырастим. Данте улыбнулся, и Вергилию захотелось ему верить.

***

Стук был тихий, но Вергилий услышал. Всем «семейством» они ночевали на разложенном диване — Данте, раскинув руки в стороны, Неро у него на груди, спиной вверх. Вергилию остался краешек дивана, но он не возражал. Стук повторился. На пороге стоял лысый мужчина с разного цвета глазами. — А, это ты… — Вергилий запустил руку в волосы. — Сэр, завтра мы планировали поднять башню. — Прости, мужик, — Вергилий скривился. Ему не нравилось, что фразочки Данте все больше закрадывались в его лексикон. — Но сейчас у меня другие планы. — Другие? — Ага, — Вергилий оглянулся на спящих, и улыбнулся. — Не менее масштабные и куда более важные. Приходи потом. Перед Аркамом закрылась дверь. Что-то подсказывало ему, что Темен-ни-Гру не подняться уже никогда.