Цена апрельского утра

Если бы жизнь Серого была фильмом, в нем бы никогда не было спадов и подъемов — кажется, вся сюжетная линия была бы сплошной кульминацией. Потому что ночью Серый проснулся со стояком. Кажется, он впервые охуевает от жизни настолько, что не может сразу понять: это над ним так прикалывается его долбанутое, совсем уже двинутое, раз смогло такое провернуть, сознание или же реальность решила его добить не просто сном с поцелуем, а стояком, когда он, блять, находится в одной кровати с Шубом. На минуточку. С ним под одним одеялом. — Твою мать, — так тихо, что его бы не услышал даже человек, стоящий близко-близко к нему, говорит он и чуть сжимает рукой член. Шуб лежит рядом, отвернувшись от него и по уши накрывшись пуховым одеялом, и так тихо дышит, что Серый, сжавший челюсти и зажмурившийся, чтобы прислушаться, допускает мысль, что рядом с ним не человек — труп. Его это немного напрягает, поэтому он, не отнимая руки, чуть сдвигается и наклоняется над Шубом. Видит: челка, опущенная на глаза, колыхается от чужого плавного и спокойного дыхания. Спит. Не ясно, крепко ли, но… вроде его слов не услышал. Замечательно. Серый снова зажмуривается, чуть вытаскивает кончик языка, пока пытается привстать с кровати — он пытается сделать вид, что знает, что будет делать дальше, но пока что его голова не работает настолько хорошо, чтобы вообще хотя бы что-то осознать, — а в паху горько-сладко пульсирует. Серый понимает: он ничего — никого, поправляет он себя, пока бесшумной тенью проходит мимо кровати и, чуть сморщившись, приоткрывает дверь, чтобы выйти в коридор, — не представлял перед сном, ему вроде даже ничего не снилось, он никого не хочет, тогда откуда, блять, это?.. Ему стыдно, неловко, страшно — а еще больше жарко. До такой степени жарко, что, кажется, спина уже покрылась тонкой пленкой испарины, а во рту все пересохло, как будто он во сне побывал в самой горячей пустыне, где нет ни воды, ни влаги — только желание охладиться, встряхнуться. Сейчас Серый чувствует примерно то же самое: только вода у него есть, а вот земли под ногами, даже песка, рассыпчатого, сухого, нет. Он падает — на землю. Или на унитаз. Образов конкретных нет, картинок четких нет, но почему-то — сука, ну почему? — под закрытыми веками от одной только мимолетной мысли появляется Шуб. И это не смешно — это жалко и отвратительно, потому что Серый чувствует себя мелким, неопытным преступником, забурившимся со своей жертвой и в итоге оказавшимся на ее месте, потому что рука тянется к паху, сжимает у основания, большой палец чуть гладит горячую кожу. И внутренний голос со смешком шепчет: лови, Серый, наслаждение, настоящий сатисфекшн, но лучше не становится, вообще. Он только сидит на краю унитаза, с дрожащими коленями, с рукой, водящей небыстрыми движениями вверх-вниз, и взглядом, размытым, нечетким. Все падает. Все расплывается — если бы Шуб распахнул сейчас дверь, Серый бы наверняка его просто-напросто не заметил. И было бы стыдно. Неловко. Жарко. Сердце колотится как бешеное. Стучит, бьется об кости ребер. Выбивает последние капли воздуха — недостающей влаги — из легких. Он. Появляется под веками снова. Касается теплой ладонью, кажущейся блядским пеклом, стискивает, прикусывает кожу у шеи, а рука его — не твоя, не твоя — тянется вниз и обхватывает кольцом член. Губы шепчут что-то неясное, Серый вообще не слушает, а ладонь — влажная, крепко стиснутая, поддающаяся — разносит по всему телу пульсирующие волны трескучего в нервах удовольствия. Рука двигается быстрее — и рука Шуба тоже. У Серого изо рта вырываются вдохи-выдохи, начинающиеся с краснеющих щек и заканчивающиеся на раздробленном от сильного стука сердце. Он почти зажимает себе рот ладонью, он почти забывает, где находится, он почти целует Шуба, резким поворотом головы впиваясь ему в губы и застывая вот так — с одной — не твоей, слышишь, не твоей — рукой, обхватившей член поперек, и упавшим в чужой рот выдохом. — Б-бля. Воображение дорисовывает недлинные пальцы свободной руки, прикасающиеся к низу живота Серого и чуть поглаживающие напряженные косые мышцы. Другая горячая ладонь все сильнее и увереннее начинает водить по члену, вызывая все больше мурашек каждым движением. Серый зажмуривается, видит — Шуб снова — сам — целует его в губы, а затем склоняется вниз, и здесь… Финиш, точка, финал, ебанная кульминация — тут заканчивается Серый и его жизнь. Слишком. Его мало. Везде. И в жизни, и сейчас, когда тот практически перед ним на коленях, и под глазами — с ожившим случайно образом. Серый, блять, чувствует себя поехавшим — практически трахать Шуба в рот, пока тот тихо-мирно посапывает в комнате напротив, — вообще не то, что он ожидал от этого вечера. Кусать губы, практически разжевывая воздух зубами, врезаться бедрами в чужой рот, пока собственные руки продолжают: вверх-вниз, вверх-вниз. Вверх-вниз. А под глазами — он, отрывающийся на секунду, чтобы вскинуть открытый взгляд, а затем потянуться за поцелуем. Он — а Серого нет. Его из этой жизни одним ударом выбивает. Господи. Сколько его в нем, сколько… так быть не должно, это… ненормально, ненормально, это… это… Он откидывается затылком назад, боясь смотреть, — на испачканные руки, на влагу, собравшуюся на пальцах, на себя в зеркало. Растрепанные волосы, стыдный, грязный румянец на щеках, горящие глаза — все это вызывает в Сером ужас, страх и еще что-то, на что он благоразумно забивает, пока пытается избавиться от последствий. Он не мог — не на Шуба, не с ним, нет, никогда. Он… он мальчик, он одноклассник, он не сможет с ним вот так. В голове все меняется так стремительно, что Серый не успевает отследить каждую мысль, пролетающую кометой и исчезающую в темной пучине его разума. Шуб, его руки, Шуб, что я наделал, не-мои руки, я схожу с ума, Шуб, я не могу, его руки, — и от каждой такой мысли что-то щемит в сердце, что-то, чего быть у него не должно. Стыд жаром разливается в солнечном сплетении. Серый касается груди, чуть прикрывает глаза, стараясь успокоить бушующее в поисках ответов сознание, и тянется рукой к холодной ручке двери. Он больше никогда не захочет возвращаться в реальность. Едва слышимый звук закрывающейся двери. Выдох, до этого державшийся в легких. И чуть дрогнувший, утонувший в полной тишине голос: — Все нормально? Серый вздрагивает от неожиданности и прохладных мурашек на плечах и смотрит на проснувшегося Шуба: тот, едва выделяясь силуэтом во мраке, полусидит на кровати и в упор глядит на него. Он сонный и немного растрепанный, интонации его неуверенные, словно он не знает, снится это ему или происходит наяву. — Да, — шепотом отвечает Серый, стараясь не выдать голосом сконфуженности и страха, что Шуб узнает, — конечно. В туалет ходил. — Хорошо, — таким же шепотом на грани с не слышимостью тянет Шуб, чуть зевая. Когда Серый возвращается на диван и закутывается в одеяло, чувствуя, как глухо стучит сердце, Шуб произносит: — Мне сон приснился. — Он ложится и поворачивается к Серому боком. Тот смотрит в потолок — ему кажется, что этой ночью закончилась его жизнь. — Ты там был. Мы… были в фильме, типо какие-то звёздные войны, и там была Хао и та девочка из параллели, и, прикинь, мы встречались с ними! Ну, я, с Хао, и я был старше, а та твоя тоже старше, и мы все вместе шли куда-то… Серый, слушая тихие слова Шуба, почти в голос смеется с этой ситуации — мало того, что он находится с ним на одной кровати, а потом — кажется — дрочит случайно на него в его ванной, так еще и это. Серому стыдно. Ему очень стыдно. До такой степени, что хочется во всем признаться и банально извиниться. Шуб-то поймет, да… Или нет. Серый, блять, не знает, — его в водоворот затягивает, на самое дно, где он барахтается, а Шуб стоит на берегу, разглядывая небо и не слыша Серый, потому что тот не кричит, что он тонет. — Я охренел, то есть… ты тоже охренел, а потом мы ещё и на мечах сражались! И я с Хао дрался, а потом мы поехали вместе домой.. — Серый мысленно ударил себя в челюсть за возникшую ревность, — странная какая-то была. Он даже сомневается, что это, — зевает, хлопает ресницами, разглядывая лицо Серого в темноте, пока тот обдумывает, как ему быть дальше, — она была. Не такая. Странная. Он повторяет, а затем почему-то тянется к Серому и утыкается лбом в его плечо. Затихает. Серый практически кричит: отодвинься от меня, не надо, я немного ебнулся, не надо, так нельзя, — но в реальности, где все гораздо сложнее и прозаичнее, лишь вздыхает и кладет голову на его макушку. Сердце дробит стуком нервную систему, сон улетучивается, и все, о чем Серый может — позволяет себе — думать, — это румяное лицо Шуба, когда он целовал его. Как это было. Жарко. Мягко. Нужно. Серый почти стонет от собственной жалкости, от неверия, что он действительно сделал это, что он себе это позволил. А Шуб, ни о чем не догадывающийся Шуб, влюбившийся в завуча Шуб, лежит рядом, выдыхая теплый, влажный воздух практически ему в ухо и медленным процессом в голове наверняка анализируя свой сон. Не спит он — об этом говорят его пальцы, едва-едва двигающиеся по одеялу словно в поиске какой-то опоры. — Мне так хотелось как-то поговорить с ней, о чем угодно, — тихо говорит он, — но она же взрослая женщина со своей жизнью… Как мне быть? — Шуб. — Что? — Ты сейчас себя просто… изведешь. Попробуй спать. Шуб вздыхает, трется лбом, как котенок, об его плечо, будто пытается найти в Сером точку, место, которому он может со стопроцентной вероятностью довериться, открыться. Его рука соскальзывает с покрывала на предплечье Серого, прихватывает его слегка и слегка — совсем чуть-чуть — мажет пальцами по горящей коже. Серый замирает, пытаясь не выдать сбившегося от непонимания происходящего дыхания, и дает себе задуматься: Шубу нравится Хао — не ты, тебе это и не нужно, так? Так? Это лишь шутка-минутка от разума. Сердца, решившего, что проблем у Серого просто-напросто недостаточно. Да. Шуб… он одноклассник, ему не нравятся мальчики, ему нравятся девочки — Хао, пусть это странно, но она действительно очень хороша, эталон девушки, которая ему снится, у которой есть своя жизнь и которую Шуб почему-то начинает искренне не переваривать. — Я бы хотел побыть с ней. Серый вспоминает, как там, в ванной, он почти выдохнул имя Шуба, как он почти смог себе в чем-то признаться. Как на одну тысячную долю секунды ему стало так легко и свободно, что казалось, что он способен на все — даже на то, чтобы сейчас чуть повернуть лицо, защелкнуть клапан и прижаться к губам Шуба, которые мелькают сейчас рядом с его плечом. А он… он бы хотел с ней. — И что… дальше? Испуг, граничащий с ужасом. С ревностью, ядовитой змеей вылизывающей сердце. И просьба: оставайся так столько, сколько не будешь помнить. Шуб все еще жмется к его плечу головой и едва-едва касается пальцами руки. Он молчит, на вопрос не отвечает, хотя тот был четко поставлен пару минут назад, лишь смотрит куда-то в стену, наверняка размытую, съехавшую перед его глазами, и думает, причем настолько усиленно, что даже брови его сведены к переносице. На часах — Серый примерно отсчитывает время с момента, когда он проснулся, — почти три. Шуб проснулся от сна, а Серый… в буквальном смысле от Шуба. Когда тот наконец засыпает, уже вернувшись к себе на место и практически полностью замотавшись от холода в одеяло, Серый рассматривает его лицо как будто с новой, ранее не открытой ему стороны. Он красивый. Его внешность и внутренняя составляющая так странно гармонировали, что Серый не сразу смог понять, насколько он екнулся, чтобы в три часа ночи рассуждать о том, какой его друг — друг — красивый и… охуенный. И это то, что люди обычно называют поехавшей крышей. В какой-то момент Серый все-таки прикрывает глаза, думает, что, если сейчас он не заснет, он будет мучиться всю ночь, а после, уже засыпая, чувствует, практически интуитивно ощущает — Шуб чуть шелохнулся во сне и вновь прижался к его руке, ладонью коснувшись его запястья. Вот это действительно: твою мать.