Расчёска

      Дождь звонко бил по стеклу, к которому головой прикладывался Князь. Вот угораздило же его, он не пятнадцатилетняя девушка, ну в самом же деле. Почему он вообще вписался в эту авантюру? В прошлый раз же еще зарекся не пить, зная, что в десяти метрах Агатка. Девушка хоть и была отличной подругой и вообще классным человек, он ее ценил, но она, по-моему, вообще не изменяла своим принципам. Сама пила мало, а Князя спаивала. И спаивала, чтобы на очередную авантюру подбить. Конечно, часто (всегда) эти посиделки оборачивались в бухие звонки всем, кому только можно, походы в полицейский участок и ругань с соседями, но все-таки иногда (очень редко) они имели хороший результат. Так, однажды, он случайно позвонил своему однокласснику в училище. Это парень его и так шугался, а еще был всегда прилично одет, в отглаженной одежде, сын военного. А после пьяного звонка вообще должен был подумать, что он долбоеб, которого еще поискать надо и кинуть трубку. Но парень оказался прикольным, далеко не правильным, каким его представлял Андрей. Они тогда договорились встретиться и Миха, так звали одноклассника, приехал к нему. Они тогда не знали о чем общаться, но, когда Миша нашел у него какую-то пластинку, кажется, это были бременские музыканты, и начал разгонять тему панка, они неплохо так провели вечер, в результате которого Горшок копался в Андреевских рисунках и записях. Он все больше читал и говорил: «Бля, Дюх, это просто ахуенно, прям классно, давай на музыку положим, а?». И пьяным пообещал его пригласить в панк-группу «Контора». Андрей, не менее пьяный, согласился, думая о том, что на утро они обо все забудут. Но они не забыли. Миша с похмельем сидел у него на кухне и снова читал стихи, уже нормально набрасывая на них мелодию. Андрей на него посмотрел, как на еще большего долбоеба. Он с похмелья еле дышал и в одного залпом выпил пару стаканов воды. Миша тогда радостно ушел, забрав с собой тетрадку, обещая ее вернуть, как только пацанам покажет.              И вот, время шло, за спиной уже было два года, скоро выпуск из училища, он фронтмен группы, которая уже успела поменять название, а привычка пить отцовские запасы, пока родители на даче, никуда не исчезла. И во время очередной июньской попойки, когда сессия была удачно сдана, любимая Агатка снова втянула его в какую-то хуйню. На этот раз она была совместима с нормальной жизнью и не причиняла физического дискомфорта. Андрей согласился. Естественно, не сразу, а после третьей стопке отцовского коньяка, он был готов пообещать в принципе все что угодно. Потому Агата завалилась к нему утром, начиная нести какой-то бред про праздник, гадания, и Андрей, в родном похмельном состоянии, не сразу понял, что от него хотят.        - Агат, давай поспокойнее, - сказал Андрей, жмурясь от яркого света. - Ты обещал, - сказала она ровно. - Ну какие гадания, Гат, я ж парень, тем более панк, - отнекивался Андрей.       Она думала, что он сольется, и он бы обязательно слился, если бы ему не вручили бумажку, где криво-косо написано, что он согласен. И подпись снизу его. Сразу видно, не подделанная, так криво подделать невозможно, так только Андрей умеет. Он еще раз прослушал, что от него требуют и понял, что, во-первых, уже не отвертеться, во-вторых, все не так уж и плохо.              И теперь сидит он на кухне и думает, сомневается. С Агатой уже созвонились, она все что надо выполнила, пошла спать, а он сидел на кухне, совсем один, и думал. Думал долго. Не понимал, почему вообще сомневается. Ну так-то, если подумать, он ничего не теряет, а что-то может и приобретает. А может он на девятнадцатом году жизни с ума сошел. Совесть, очень внезапно объявившаяся, говорила, что раз пообещал, надо выполнить. А здравый смысл в их тусовку решил не присоединяться. Потому он, внезапно понявший, что устал за день, решил, была не была. Взяв в руки расческу, он направился к кровати. Поняв, что по плану надо было еще и простыни менять, он решил, что если и позориться, то на все сто, тем более постельное белье давно не менял. Он достал из шкафа новые простыни, наволочку и пододеяльник. С наволочкой все прошло как нельзя хорошо, он аккуратно вставил в нее подушку, расправляя ткань. С простыней тоже все спокойно, хоть она и большая, он ее расстелил, даже разгладил, чтобы мама сильно не ругалась, и кинул сверху подушку. Самое страшное ждало его впереди. Пододеяльник. Пододеяльники придумали откровенные пидорасы, которых Князь, хоть и не знал, но ненавидел всей душой. Не постирать нормально, не погладить, не заправить. Самое лучшее, что в нем было, это название, оно хоть логичное. Андрей понял, что без ста грамм тут не разобраться, на моменте когда нужно было найти дырку, в которую пихать одеяло. Дальше пошла путаница в уголках и краях. Через битых пятнадцать минут, Князь, весь растрёпанный, победно положил готовое одеяло на кровать. Он понял, что он точно готов к самостоятельной жизни, так что решил сходить помыться и уже точно спать.              Чистый, он напялил только трусы и взял свой гребень, который он выбрал жертвой сегодняшней ночи. Взяв листок, который ему выдала Агата, он прочитал заговор про себя, понимая, что раз он и пододеяльник переборол, то и это сможет. Князь тихо прошептал заговор и кинул гребень под подушку. Заваливаться в чистую постель было отдельным видом наслаждения. Ему было хорошо и мягко. Поэтому он блаженно растянулся, раскидывая руки и ноги по разным частям кровати. Сон сам накрыл его с головой, в которую не лезли странные мысли, как это было обычно. Голова была приятно пуста, потому он тихо простонал и уснул окончательно.              Вечером он пошел на репетицию, чем в принципе и занимался последние два года. В последнее время Миша, видимо счастливый закрытием сессии и сдачей всех экзаменов, ставил репетиции почти каждый день. Никто ему, конечно, за это спасибо не сказал, но и идти против Миши никто не мог. Его внезапная маниакальная фаза отражалась на всей группе, а подпиткой служила возможность выступить в Тамтаме, в котором Миша тусил двадцать четыре на семь и каким-то Горшеневским способом закентился с владельцем. Но в пятницу вечером никто уже особо не был настроен на репетицию, поэтому они спокойно сидели на кухне у Андрея. Для них это значимое место. Остальные ребята из группы сидели в комнате, распивая пиво, и по очереди бегали курить на балкон. А Андрей и Миша сидели, обсуждая что-то свое на кухне. Андрей особо не слушал, что говорил Миша, полностью закопавшись в своих мыслях. Горшок опять что-то вещал про анархию, а Князь, который уже все это слышал, просто увлеченно наблюдал. В какой-то момент Миша все-таки завершил свою мысль. Князь на такое удивился, посмотрев на Мишу. В освещение старой лампочки его лицо, казалось, до боли знакомым и любимым. Он казался таким близким, хотелось просто любоваться им. А ведь Князь почти не пил. Миша встал со своей табуретки, наливая в стакан воды. Он выпивает его залпом, оставляя стакан около графина и подходит к Князю. Горшок осторожно просовывает пятерню в волосы, перебирая несильно отросшие концы. Под чужой рукой сразу становиться тепло, а в сердце растворяется тепло. От легких поглаживаний по коже, в животе расползаются бабочки. Руки Миши не были как женские, которые тоже иногда трепали Князя по голове. Они были в легких мозолях на кончиках пальцев, после длительной игры на гитаре. Рука была широкая, наверное, такая же как у Андрея, они никогда не сравнивали. Миша еще раз аккуратно прошелся по коже головы, пропуская волосы через пальцы. Он наклонился и прижался губами к макушке, сухо, но нежно. - Миш, ты чего? – тихо спросил Андрей, когда Горшок отдалился. Он задрал голову, чтобы смотреть прямо в глаза Мише. В карих омутах искрила забота и нежность, такая, какая только у Миши была. И Андрей мог бы сказать, что ему кажется, но не хотел. Миша был рядом, Миша был единственным в мире. - Да ничего, - как ни в чем не бывало сказал Горшок, - волосы мягкие. - Что? – переспросил Андрей, вместо того чтобы смутиться или улыбнуться. Он проснулся на своей кровати в холодном поту. Время было только три утра, но солнце уже упорно пробивалось сквозь плотные шторы. Андрей резко перевернулся лицом и беззвучно крикнул в подушку. Угораздило же.