Капли дождя на вербене

⠀На спине одинокого, одичалого и одурманенного ночным ливнем мальчишки красовался рисунок. Цветущая вербена. ⠀Вскинутые вверх ладони, изящно изогнутые пальцы, что могли бы сломаться о мокрый асфальт, да только в них было слишком много силы. Дыхание могло бы разорваться, но ещё служило верой и правдой. Глаза могли бы сомкнуться и никогда не распахиваться от надоедливых капель, но они горели слишком ярко, чтобы потускнеть. Горло пересохло. Его вскоре зальют крепким дешëвым спиртным. ⠀Феликс остановился. С поднятой кистью руки вверх. Означало ли это победу или тягу ввысь? Означало ли простую красоту или что-то поглубже? Завершив свой танец, Ликс с наушниками, ревущими прямо в плавящийся мозг какую-то тяжëлую музыку, побрëл до бара «주황색». Хотел перепить апельсиновой водки, вновь поиграв со смертью. ⠀Со смертью? Ну, или с остатками жизни. ⠀Хотя зачем жизнь, если в ней он никому не нужен? Иногда от этого больно. Больно, больно, больно. Становилось очень больно... Где-то в животе. Нет, выше. Больно в груди. А поэтому и так неукратимо. Тогда Ликс танцевал. Его эскапизм проявлялся в резких движениях, переминяющихся особой телесной плавностью. ⠀Всю свою жизнь он был словно человечком на ниточках. Марионеткой. Отец говорил: «хватит» — Ликс прекращал. Мать говорила: «делай» — Ликс начинал. И только, сбегая от них к старому, брошенному Богом пристанищу юных любителей этила, он находился. Находил себя, находил свою пылкую страсть. И улыбался. Улыбался, как сумасшедший психопат. Его локти не были испачканы кровью, разум не был заражëн дурными мыслями. А его душа всегда была переплетена теми же нитями марионетки. Только в момент танца Феликс сам тянул за них. — Апельсиновой водки, пожалуйста, — ну, может быть, только одна дурная мысль о запое... — две рюмки. ⠀Широкую дугу невозможно было стереть с веснушчатого лица. А ведь при своей семье, в которой не было ничего ему родного, он никогда не улыбался. Просто не позволял себе так унизиться. ⠀У Феликса не было близких людей. ⠀Все от него чего-то хотели. Кто-то думал, что Ликс их игрушка. Кто-то надеялся, что Ликс решит их проблемы. Кто-то верил в то, что Ликс сдохнет в грязной луже. ⠀Феликсу не нужны близкие люди. ⠀Его сердце временами дико болело, но не желало лечения... — Три рюмки. ⠀Ну, может быть, совсем чуть. ⠀Нежный голос, огласивший третью рюмку, не принадлежал Феликсу. Кровь немного зардела внутри дрожащих вен. Оглянувшись, он наткнулся на янтарно-пламенные глаза. Они не были похожи на человечески, но таки светились в человеке. И человек этот пах, как осенний сад, цветущий чем-то оранжевым и прохладным, свежим, чем-то горячим. Феликс зацепился за звëздочку, вонзëнную под нижнее веко незнакомца, как нож в тëплую плоть. И за пухлые губы, чуть потрескавшиеся и щиплющие от острых зубов. Горечь. Но сладкая, наверняка. — Меня зовут Хëнджин, — объявил юноша и сел рядом с Ликсом, легко улыбаясь, — тебе нравятся мои губы? ⠀Странный вопрос. Но Феликс бы ответил на него «да», если бы не поглощал спиртное в этот миг. — Мне нравятся твои, — промурчал Хëнджин, заглядываясь на Феликса, словно на что-то искусное, достойное такого взгляда, на что-то прекрасное и великолепное. ⠀На него никогда так не смотрели. Это... порадовало? Впилось тоненькой иголочкой в рëбра. Щекотно так. — Да. Да, у тебя красивые губы. И глаза, — Феликс выпил вторую рюмку, ночь за его плечами в окошке бара становилась лишь ядрëннее, ближе, непрогляднее. ⠀Вот на что нужно было смотреть такими глазами, какими Хван смотрел на Ликса. — Музыка приятная, скажи? — покачивая головой в такт какой-то старейшей песне, спросил этот Хëнджин. ⠀Феликс бы ответил «да», но он заказал ещё по стопке и протянул своему партнёру по выпивке ладонь: — Не хочешь узнать, как она приятна с другой стороны? ⠀Слушать и отдаваться мелодии — это разное. И юный танцор-марионетка знал это так, как не знал никто другой. ⠀Хëнджин, что свалил из своей зачахлой комнатушки, не различал эти другие «разные» стороны. Он лишь хотел поразвлечься с алкоголем прежде, чем оборвать свою жалкую жизнь. Помнится, он хотел стать уличным художником. ⠀Улицы его не приняли. ⠀И никто не принял. Никто не знал его имени, никто не знал его картин. Никто не знал, что за Хван Хëнджин такой, который пишет цветы в переливающемся стекле. ⠀Проживать одно утро за другим, зная, что каждое следующее станет морознее и бессмысленнее, — это как-то больновато для его груди, что уже просто утомилась от такого бытия. Зачем ему эта жизнь? — Разумеется, — он принял руку Феликса и тот утянул его вглубь бара, в центр, в маленький мирок, где можно было познать музыку. ⠀Без слов и прочих звуков Ликс оплëл живот Хвана будто ядовитая змея, что подчинится только на один танец. Хотя, если с ней быть поласковее... ⠀Ни секунды на раздумья. ⠀В плечи Хëнджина вцепились когтями. Закружили. Изогнулись в спине, держась за хванову шею. ⠀И Хëнджину до необыкновения нравился этот ритуал. Нравилось каждое мгновение, от которого он получал магическое упоение. Феликс шагнул вперёд и прижался ближе. Получив от него весь жар, Хëнджин, тепля его в своëм животе будто священный костëр, отдалился. И сразу же вернулся назад, крепко охватив его ладонь. ⠀Феликс раньше не танцевал с кем-то. Но, узнавая, и, открывая Хëнджина для себя, понимал, что ему это тоже нравится. Как заливать в пересохший рот кислую водку. ⠀Жизнь казалась живее. ⠀Волны. Слияние тел. Близкое и безысходное. Даже чутка обречëнное. Пыль гнилого бара. Проблеск ядовитых радужек Хëнджина и мигающих зрачков Феликса. Связь. Красные огни. Что-то вспыхнуло. ⠀Сердца. Некогда крошащиеся, уже сотни раз трещащие и рвущиеся на тонкие-тонкие железные нити, вымоченные кровью. ⠀И ещё что-то загорелось. ⠀Это вспыхнул бар. ⠀Феликс, обречëнный и поражëнный распалившимся огнëм, не желал отпускать Хëнджина. И Хëнджин не мог себе позволить выпустить Феликса из рук. ⠀Ненужные людишки вокруг кричали. Орали. Визжали от страха и шока. Искры и горящие языки охватили стены. Взорвались бутылки коньяка и искрящегося рома. А радио ещё жило и старалось подпевать безумному танцу вестников собственной погибели. ⠀Когда-то Хëнджин рисовал белые лилии. Перечëркивал красным. Когда-то Феликс танцевал в своей спальне. И рыдал на полу, когда его заставали за этим занятием и били до кровоточащих ссадин. ⠀Друг с другом они могли помечтать. Побыть живыми там, где жизнь вот-вот оборвëтся. ⠀Кто-то визжал им «дураки!», кто-то просил уходить и спасаться. А зачем спасаться? Они уже обрели своё спасение. ⠀Ливни. Сколько себя помнил Феликс любил танцевать под дождём. И дождь уже пробивался с прогораюшей крыши. Но отдаваться на съедение пожару — это ещё красивее. Ликс обнял плечи Хëнджина и изящно покрутил бëдрами. Он знал, чувствовал, что его душу сейчас примут, поймут. Эта огненная связь сияла ярче любой звезды. ⠀Хëнджин охватил ногу Феликса. Убегающих от огня людей охватил ужас. Хëнджин опустил Феликса, держа за талию. Убегающих людей держал только необузданный демон, несущий смерть. Грызущую кожу смерть. ⠀Феликс скинул с себя белую рубашку. Его бледная тонкая кожа, пропускающая острые кости, была украшена нарисованными чернилами цветами. — Обворожительно... — шепнул Хëнджин. ⠀Пожар уже плавил его руки. Но он продолжал танцевать вместе со своим обворожительным Феликсом. Своим. Радио умолкло. Но они всё плясали. Мир вокруг отступил. Он их не интересовал. Он не был им нужен. — Ты обворожительный, — вновь сказал Хëнджин и подхватил Ликса на руки, — а на грани смерти ещё обворожительнее... ⠀Усмешка. На лице Феликса такой ещё никогда не сверкало. Он резко прижался к чужим губам, пылко сминая их, голодно облизывая, безумно кусая. — А ты удивительный, — ответил он, отстранившись от хищного поцелуя спустя долгое время, — такой греющий и нежный, Хëнджин... ⠀Нежность витала в воздухе, перемешиваясь в танго с угарным газом. Обворожительный и удивительный вели свой плавный желанный вальс. И вновь отдавались танго. И опять в вальс. Контраст играл в каждом их прикосновении. Тела потели, сгорали. Было больно. Но их сердца улыбались. Губы целовались. Руки гладились. ⠀Их тяга воспламенилась пожаром. Их жизни окончатся пожаром. А Ликс бы, наверное, повесился. Хëнджин бы вскрыл вены, расписывая ванну кровью. ⠀Вдвоëм им было живо и красиво. ⠀Щепки и блики разлетались во все стороны. Феликс закрыл глаза. Умер. От боли и сумасшедших танцев в огне. А за ним и Хëнджин. Жаль, что он не успел нарисовать этот танец на холсте. Погиб на костре. И остался в пепелище со своим милым Ликсом в руках. ⠀Пожар пылал ещё очень долго. ⠀В остатках «주황색» нашли два тела. ⠀А к утру полил дождь, капая на истлевшую угольную кожу с остатками тату и горячих раздробленных ласк. ⠀На спине обворожительного, одичалого и одурманенного удивительным златоглазым недо-художником мальчишки красовался рисунок. Умершая вербена.