Призрачная орхидея

             Рэн вернулся довольно поздно после состязания и награждения. Мичи его попросту не отпустил. Он снова гостил в шикарном особняке Хару в окружении большой семьи, такой, о которой мечтал сам омега.       Джиро вновь был в невероятном восторге от Рэна, кружась вокруг него беспокойным, но восторженным ураганчиком, а Рэн и сам был этому рад, всякий раз, когда позволяла ситуация, касаясь и обнимая мальчика, чуть ли не утирая ему салфеткой подбородок. И вот тут омега встретил неожиданное ревнивое сопротивление. Нет, не от Акио, родного папы Джирои, от Сёхуна, высокого и красивого телохранителя маленького альфы.       Сёхун всячески отгораживал своего подопечного от заботы старшего, недовольно зыркая глазами всякий раз, когда Джиро близко подходил к Рэну. И в итоге всё же увёл мальчика с небольшого семейного праздника, напомнив всем, что на завтра у альфы экзамен в стрелковой школе.       Сейчас, сидя в полумраке своей квартиры, Рэн улыбается воспоминиям о тёплом семейном ужине, о радостных лицах Киро и Акио, что так гордились своим сыном-омегой, и чуть непонимающе смущался, видя странную химию между учеником и учителем. Мичи и Чикара глаз друг с друга не сводили, хоть всеми силами и старались не показывать свои чувства на людях. Но Рэн всё понял и совсем не был удивлён, когда услышал приглашение на их помолвку, что должна была состояться уже в эту субботу.       Входная дверь тихо хлопает. Рэн с мягкой улыбкой выходит в прихожую встречать своего любимого мужа.       Объятия омеги полны тепла, и глаза сияют радостью от встречи. Только смазанный поцелуй в висок и медленно стянутые с широких плеч руки омеги говорят о душевном холоде альфы. — Ужинать будешь? — Нет. Поешь без меня. Мне ещё поработать надо. — Я тоже не буду. Меня сегодня пригласили к Хару, отужинал у них. — Вот как? — недовольное хмыканье альфы переходит в хриплый и грубый укор. — Я же сказал не встречаться с Хару. Не хочу, чтобы ты имел с ними что-то общее. Они тебе не друзья. — Я не смог отказать Мичи, у мальчика сегодня праздник… — Мне плевать на радости жизни этой мафиозной семейки! Я сказал не водиться с ними и точка!       Рэн смотрит на мужа, в который раз за последний год не узнавая его. Где тот невероятно любящий и внимательный альфа, за которого он выходил замуж? И кто этот бесчувственный и грубый мужчина, каким предстаёт перед ним Такеши сейчас? Всякий раз его грубость переходит дозволенные границы и делает больно сердцу омеги. Но он всё равно выдыхает с горечью и тянет руку к мужу. — Такеши, родной мой, что с тобой? Что случилось? Ты сам не свой в последние дни… — Ничего, оставь меня. Я… просто устаю. Прости, я сорвался, — всё же альфа обнимает своего прекрасного супруга, прижимая мягко к груди, и сам вздыхает горько. Он ничтожный альфа, недостойный такого омеги, как Рэн. Сколько лет они с ним вместе, почти с выпускных классов школы, и омега всегда нежно и преданно любил его. Альфа тоже его любит, сильно и страстно, но… сомнения, неуверенность и собственная беспомощность играют с ним порой злую шутку, Такеши срывается и каждый раз на ни в чём неповинного супруга. — Я всё понимаю, мой родной. Прошу, отдохни хотя бы сегодня. Я сделаю тебе горячую ванну. — Было бы чудесно… — Хорошо. И всё-таки, Такеши, я хотел сказать… В субботу я приглашён к Хару на помолвку Мичи и мастера Чикары. Не сердись, но я обещал Мичи, что приду… И я пойду обязательно, нравится тебе это или нет. — Ослушаешься меня ради какого-то мальчишки? Тебе так стали дороги эти преступники и мошенники? Ты забываешь, чей ты супруг. — Нет, я никогда не забывал. И я знаю, кто мой муж. А вот кто стоящий передо мной сейчас сноб и лицемер, я не знаю. Ты же сам с ними за руку здоровался и попивал их дорогой виски, а сейчас они преступники и мошенники? — Рэн впервые позволяет себе такое — повысить голос на мужа, но и он устал от этих бесконечных и беспочвенных обвинений. Он выдыхает устало и продолжает чуть тише: — И Мичи не просто какой-то мальчишка. Он мой друг, которым я дорожу. Может, и тебе стоит по-другому взглянуть на них. Хару тебе не враги. — Хару Киро и есть мой враг номер один и вся его семейка вместе взятая. Я не прощу ему того унижения, что мне пришлось стерпеть в его доме. А насчёт лицемерия — об этом можно спросить и тебя. — Что?! В чём ты меня обвиняешь? — Твои слова о поддержке лишь слова. На деле ты ничем и никогда этого не доказывал! — Как тебя понимать, Такеши? — голос омеги дрожит от подступающей обиды.       Такеши замирает от своих собственных слов и сам понимает, насколько жалок в своей беспомощной ярости и ревности. Он не хочет произносить эти слова, не хочет обижать своего прекрасного омегу, делать больно его доброму сердцу, но… — Если бы не ты, моя цель была бы уже достигнута. Из-за твоей беспечности и легкомысленности я вынужден был отказаться от своего плана! — Я не понимаю, Такеши, — омега чуть не плачет, беспомощно заламывая пальцы на руках. — Что я сделал не так? — На своей последней деловой встрече я вынужден был смотреть на твои фотографии, сделанные моим предполагаемым партнёром, вместо того, чтобы вести переговоры и прийти к сотрудничеству. Ты не следишь куда идёшь и как при этом выглядишь. Этот альфа заинтересовался тобой и потребовал встречи, а я… был вынужден отказаться от предлагаемого договора.       Слёзы срываются с нежных глаз, прежде чем Такеши договаривает последние слова. Будто тяжёлая пощёчина обжигает его лицо, пылающее от стыда и гнева. Собственный муж обвиняет его в легкомысленности и, что ещё хуже, в негативном влиянии на его дела. Но разве он в этом виноват? Разве его вина, что другие альфы порой оказывают ему больше внимания, чем собственный муж? — Такеши… пожалуйста, не делай мне больно. — А ты? Ты что делаешь? Не только разрываешь мне сердце своей легкомысленностью, но и ломаешь судьбу, лишая будущего в моей карьере! — Такеши! — крик омеги, словно вопль отчаяния перед тем, как сердце расколется на куски, а альфа молчит, смотря на агонию, творящуюся в душе супруга. Понимает ли он, что в этот самый момент разрушает всё, что между ними было? Что душит любовь искреннюю и истинную.       Рэн отворачивается от чёрного взгляда мужа и медленно уходит в комнату под звуки собственного плача. Такеши не идёт за ним, не просит прощения, не жалеет о своих жестоких словах, но всю ночь глушит скребущуюся внутри него совесть крепким виски. Впервые за те годы, что они вместе, альфа думает, что омеге было бы лучше без него… И ему, наверное, тоже.

*

      Утром Рэн заходит на кухню: разбитый, бледный, но с какой-то странной решимостью во взгляде. Он спокойно готовит кофе для себя и для мужа, садится за стол с противоположной стороны. И всё же пальцы омеги подрагивают, когда он говорит: — Когда я должен пойти на встречу? — Рэн даже не интересуется, с кем он должен встретиться и в качестве кого. — Это не имеет значения, потому что ты никуда не пойдёшь.       Рэн спокойно пьёт кофе, игнорируя ответ мужа. — Думаю, за мной пришлют машину, так что мне даже это не нужно от тебя узнавать.       Такеши кривит лицо… от горечи кофе, от горечи того, что сейчас происходит между ними. — Всё-таки я ошибался, — ухмыляется альфа. — Жертвенности в тебе больше, чем дурости. Ты всю жизнь отказывался от всего ради меня: не стал хирургом, как мечтал, потому что не смог бы уделять мне должного внимания, отказался от выгодного предложения работать за границей, не желая расставаться со мной, согласился переехать из Осаки сюда, оставив своих родных… — Потому что любил.       Такеши чуть вздрагивает от произнесённого в прошедшем времени слова, снова хмыкая. Ожидаемо. — И даже сейчас ты готов на очередную жертву: пойти к чужому альфе ради меня, — альфа игнорирует слова и состояние омеги, хотя чувствует, насколько ему плохо. Кофе отставлен в сторону за ненадобностью. Пора отставить и ненужные чувства. Альфа задаёт свой последний вопрос. — Чем ты ещё можешь пожертвовать ради своей любви ко мне?       Рэн встаёт прямо перед ним, смотря в его глаза, такие родные, до боли любимые. Он наклоняется, медленно и мягко обхватывая лицо мужчины ладонями, и шепчет тихо, пуская мурашки по коже: — Тобой, — и стремительно выпрямляется, всё так же смотря на мужа, но другими глазами. — И это будет моя последняя жертва, обещаю.       Рэн почти закрывает за собой дверь, когда слышит вдогонку: — Машина прибудет завтра в шесть. — Хорошо. Значит, у меня будет ещё время.       На что именно омеге нужно время, он не уточняет, а Такеши понимает всё слишком поздно.       Дела помогают альфе не думать о случившемся и о том, что должно случиться. Весь день четверга и утро пятницы проходят словно в тумане, а ночью виски помогает забыться. Наверное, поэтому мужчина не замечает опустевшего платяного шкафа и полок гардеробной. Его принадлежности в ванной комнате вдруг стали единственными вещами в ней, а из прихожей исчезли даже розовые тапочки. Но кому интересны тапочки, когда твой собственный супруг готовится к свиданию с другим на твоих глазах?       В пятницу вечером Такеши оставляет все дела и в половине шестого уже дома. Рэн сидит в гостиной, собранный и накрашенный. На нём кремовая шёлковая рубашка боди-слим, подчёркивающая ширину его плеч и потрясающую узость талии, бежевые хлопковые брюки чинос, деликатно и соблазнительно обхватывающие щиколотки омеги. На шее между тонких ключиц сверкает капля бриллианта на снейк-цепочке, такие же капельки-пусеты сверкают в ушах.       Внутри альфы поднимается ураган. Его всего буквально скручивает, и, казалось бы, забытые чувства, безрассудная ревность и необузданное собственничество, которые были в годы их юности, накрывают альфу. С ума сводит тот факт, что омега не принял подавители перед встречей, и божественный аромат пурпурной розы затекает в лёгкие, будоража и волнуя.       Такеши и не замечает, что Рэн подходит к нему, но не приближается. Альфе требуется секунда, чтобы понять: стоящий перед ним невероятный, восхитительный омега — это его собственный супруг, которого он прямо сейчас отпускает от себя. — Я собрал все свои вещи и перевёз пока в отель. В выходные я возвращаюсь к родителям в Осаку. В начале недели подам на развод. Сюда я больше не вернусь, Такеши. Прощай…       Рой мыслей кружит в голове, и сердце сжимается, не даёт вздохнуть, не даёт и слова выговорить. Да и что он может сказать: «Постой, не уходи, не оставляй, я всё ещё люблю»? Будет ли достаточно только слов? Протянутая рука вызывает скорее не испуг, а некую брезгливость у омеги, и Рэн уклоняется от некогда родной ладони. Звук входящего сообщения оповещает о том, что внизу ждёт машина, и омега огибает мужчину, направляясь к дверям. — Постой! Рэн!.. — последняя шаткая зацепка остановить начавшуюся катастрофу, вновь сыграть на жертвенности омеги. Рэн всё же замирает, как и его сердце, в ожидании единственных нужных слов. Может, всё же… — Я прошу, не подавай на развод до окончания выборов. Это плохо скажется на моей репутации как лидера партии и будущего Главного окружного советника.       Рэн даже не разворачивается, лишь оглядывается назад с самой милой улыбкой на прекрасном лице. — Пошёл на хуй со своими выборами, сенатор Накамуро Такеши.

*

      Белый Bentley уносит омегу по широкой скоростной трассе через величественный мост «Bay Bridge» прямо на рукотворный остров Синко — место обитания богатых и сильных мира сего, где каждый час к его шикарным паромам причаливают не менее шикарные яхты и лайнеры.       Рэн смотрит в окно всю дорогу, хоть и не запоминает ничего. Его привозят к великолепному особняку, больше напоминающему средневековый замок самурая. И тогда омега понимает, что «свидание» будет проходить не в ресторане, так сказать, на нейтральной территории, а в собственном доме альфы, имени которого Рэн до сих пор не знает. Это обстоятельство немного пугает его. Альфе ничего не стоит оказать насилие над ним, но надежда, что это всё же адекватный деловой человек, проявивший простой интерес к красивому омеге, даёт ему силы переступить порог особняка.

*

      Серая Honda паркуется на противоположной от шикарного особняка стороне улицы. Впервые Такеши рад своей столь неприметной машине. Он ехал за белым Bentley, не теряя из виду, понимая, что его всё ещё супруга увозили на искусственный остров, а когда понял, что Рэна привезли в дом Таканэки, весь покрылся морозными мурашками.       Сколько раз мужчина порывается выйти из машины, зайти в этот грёбанный шикарный особняк и на руках вынести своего омегу. Но Такеши сидит не шелохнувшись, вцепившись в руль и стиснув зубы. Альфа отсчитывает каждую минуту, каждый час, превратившийся в бесконечность, всё смотря на очертания особняка, везде снующую охрану Таканэки и въезжающие в ворота респектабельные машины. Наконец, через миллионы бесконечных минут и мёртвых нервных клеток за пределы особняка выезжает знакомая белая машина, но уже в окружении тонированных автомобилей охраны.       Такеши следует за кортежем немедля. Худшее из чувств, что может когда-либо испытывать альфа — удушающее и разлагающее разум и сердце — ревность. Она сжимает сознание в тиски, лишая способности мыслить трезво. Таканэки явно в машине, рядом с его супругом, и то, зачем они едут в отель, тоже не придаёт трезвости ума.       Кортеж Таканэки останавливается возле небольшой частной гостиницы на окраине города, где не так шумно и многолюдно, как в центре, и которая не сразу бросается в глаза из-за плотно стоящих друг к другу домов.       Такеши видит, как Рэн, чуть пошатываясь, выходит из машины. Таканэки задерживает его у дверцы автомобиля, что-то шепчет, крепко держа за руку. Один из амбалов охраны передаёт ему огромный букет красных роз, и машины уезжают, оставляя омегу одного.       Рэн шатающейся походкой идёт к дверям гостиницы. Секунды спустя омега запихивает огромный букет цветов в мусорный контейнер рядом со входом, остервенело придавливая руками. Затем срывает с шеи что-то ярко переливающееся и тоже отправляет в контейнер, а потом медленно исчезает в дверях отеля.       Такеши требуется несколько минут, чтобы осознать всю картину, увиденную им сейчас. На дрожащих ногах он идёт вслед за омегой. Поднимается в номер, который почему-то не заперт. Рэн стоит почти у входа, спиной к нему. Что не так, альфа понимает сразу. От омеги несёт чужим запахом, горьким, приторным и одновременно кислым ароматом Масахито Таканэки. Такеши не может вздохнуть, прикрывая нос рукавом пиджака. Рэн медленно поворачивается к нему… и делает шаг навстречу.       Не знать характера происхождения белёсых пятен на измятой рубашке и брюках Рэна невозможно. Шея омеги вся в красных пятнах, и его руки дрожат. Рэн снова делает шаг ближе к мужу, а Такеши неосознанно отступает. Омега протягивает руку, закрывая дверь перед лицом мужчины… Щелчок дверного замка звучит как выстрел.

***

      Один точный выстрел… Всего один точный выстрел. Джиро от цели отделяет именно это, и он упорно смотрит на бумажную мишень. Ему нужно попасть в третье кольцо, чтобы получить необходимые баллы.       Пневматическая винтовка плотно прилегает к руке и груди мальчика. Указательный палец свободно лежит сбоку от крючка. Левый глаз прикрыт специальными очками для стрельбы. Вдох-выдох. Задержка дыхания в самый момент между ударами сердца. Выстрел точно в намеченную цель. — Браво, мой маленький господин, — Сёхун возвышается за его спиной и смотрит более чем одобрительно. — Я горжусь тобой, Джиро.       Юный альфа принимает поздравления и заслуженную похвалу от тренера и телохранителя. Ему тут же звонит отец, поздравляя с присуждением 5 скита, а мальчик просит ещё времени для стрельбы, так сказать, «для удовольствия», на что получает радушное согласие и обещание заехать за ним лично.       Сёхун присоединяется к своему подопечному, улыбаясь и шутя, но всё держа под строгим контролем. — Держи руку, Джиро. Знаю, что устал, но в этом и выдержка. Держись до конца. Молодец! — очередная поражённая мишень снова радует не только мальчишеское сердце, но и большое и всё-таки любящее сердце телохранителя-омеги. — Какая прелестная картина. Папа со своим сыном, словно из крутых шпионских фильмов, — скрипучий, но достаточно звонкий голос мужчины привлекает внимание обоих. — Простите? — Сёхун видит перед собой высокого альфу с тёмными, чуть вьющимися волосами и правильными чертами красивого лица. Что-то в нём кажется омеге смутно знакомым, но пока он не может понять, что именно. — Папа с сыном так красиво смотритесь, что я залюбовался невольно, — широко улыбается незнакомец. — Привет, малыш, не представишь мне своего потрясающего папу, как настоящий альфа? — Добрый день, господин… — Джиро кланяется учтиво, как и положено воспитанному мальчику. — Такео. Чон Такео, — мужчина протягивает руку для пожатия, и юный альфа подвисает на миг, смотря на невероятную татуировку в виде бамбуковых зарослей с крадущимся тигром среди гибких ветвей. — Ох-х… — невольно выдыхает Джиро, пожимая протянутую руку так, чтобы видеть потрясающий рисунок.       Сёхун бледнеет на глазах и напрягается моментально. Тот, кого он не узнал — босс «Вошинво», самой крупной группировки китайской Триады. Омега плотно прижимает к себе мальчика, стараясь не слишком заметно отвести назад от мужчины. Свободной рукой даёт знак охране быть начеку. Сам глазами быстро пересчитывает людей Чона и в голове выстраивает траектории отступления. — Так познакомишь с папой? — с усмешкой напоминает альфа, подмигивая Сёхуну. — Это не мой папа, господин Чон. Это мой… — Дядя. Я его дядя, О Сёхун. А это мой племянник Джиро, и мы уже уходим… — Так быстро? — глаза альфы опасно сужаются, смотря на омегу. — За вами было забавно наблюдать. Вы похожи чем-то внешне и стреляете превосходно, — говоря всё это Такео сам достаёт свои пистолеты из плечевых кобур под тонким шёлковым пиджаком цвета незрелого лимона, чем невероятно восхищает мальчика и ещё больше напрягает телохранителя. — Настоящие? Огнестрельные? — у Джиро руки чешутся потрогать великолепных «американцев» M-1911, что столь гармонично кладется на столик перед огневой линией. — Конечно. Давай, оставь свою пугалку, постреляем из настоящих… — Я бы воздержался от этого. Джиро только четырнадцать, ему ещё рано… — Сёхун, пожалуйста. Обещаю, папа не узнает… — Зато я знаю, и этого вполне достаточно, чтобы надавать тебе по… — Ну что же ты? Такой красивый, а вредный дядечка. Лучше присоединяйся к нам. И отпусти ты его от себя, не съем я его. Классный малый, — альфа треплет мальчика по волосам. — У меня тоже был… — на миг в озорных глазах альфы появляется тоскливый огонёк, но Такео снова усмехается, — впрочем, это неважно. Давай, я покажу всё.       Джиро чуть обиженно поджимает тонкие губы, горделиво вздёргивая голову. — Это мы ещё посмотрим, кто кому покажет. — Прошу к блиндажу, — Такео артистично склоняется перед мальчиком, смеясь во всё горло.       Пистолет немного тяжело ложится в ладонь. С непривычки пальцы скользят по гладкому стволу, но стойка у мальчика крепкая и руки правильно вытянуты. Первый выстрел сказывается сильной отдачей и пулей мимо мишени. Но почему-то слышится «Молодец!» со стороны взрослого альфы. Такео сам обхватывает руки мальчика, вытягивая и сгибая локти в нужном положении, вновь замечая восхищённый взгляд Джиро на свои татуировки. — Я покажу их тебе, хочешь? — на что тот кивает утвердительно. — Познакомлю с «крадущимся тигром и затаившимся драконом», — отчего мальчик выдыхает восторженно. — А теперь соберись, — Такео уверенно направляет цель, одобрительно бормочет в ухо наставления и заставляет замереть, задержав дыхание, а после — оглушительный выстрел прямо в цель.       Сёхун тоже не дышит. Всё следит незаметно за передвижением охраны Такео и не может понять, что всё это значит. На похищение не похоже, на захват тоже. Омега смотрит на босса «Вошинво», позволяя себе рассмотреть его. Его безвкусную одежду он «оценил» сразу. Альфа одет как попугай: лимонный пиджак, зелёная с рыжими пятнами майка, широкие брюки-джоггеры камуфляжного цвета и бомбические кроссовки NIKE MD. — Что? Нравлюсь тебе, цыпочка? — Такео ухмыляется, исподлобья смотря на опешившего омегу. — А без одежды я ещё ярче и лучше. Заценишь как-нибудь? — Кхм… спасибо, насмотрелся. Нам действительно пора, господин Чон. — Сёху-ун… — канючит маленький альфа. — Не жалуйся, мы уходим. — Не торопись, видишь же, мальчонке нравится. — Его родителям не понравится. Всего доброго господин Чон. — Я сказал… не торопись, цыпочка, — глухим голосом цедит альфа, от которого по спине омеги бегут холодные мурашки. — К тому же я обещал Джиро рассказать о моих татуировках, — Такео подмигивает замершему мальчику, вновь беря в руки перезаряженный пистолет.       Сёхун напряжён до предела. Его спина взмокла, и футболка липнет неприятно. Beretta, что обычно греет бок, теперь просто прожигает кожу под одеждой. Омеге непонятны замыслы босса, но без раздумий прострелит ему голову, если сделает хоть один подозрительный шаг к Джиро. Сейчас он безмолвно вынужден смотреть, как оба альфы попеременно выпускают пули в мишени в защитных линзах и шумоизолирующих берушах. И Джиро выглядит явно довольным.       Каким-то непостижимым и незаметным образом под тентом, где всё ещё стоят судейские столы, под чёткие и спешные движения людей Чона, появляются ведёрки с мороженым, пока альфы увлечены стрельбой. Сёхун слышит весь их тихий разговор, от которого то прыскает смехом, то ёжится от мороза по позвоночнику. — Ты ведь знаешь, что каждое оружие имеет свой запах, малыш? — Да, конечно, в зависимости от масла и пороха. Ещё иногда зависит от металла, из которого оно изготовлено, и инкрустации дерева. — Молодец! Настоящий альфа! — Чон гогочет радостно, а после порывисто обнюхивает руки мальчика. — Ты пахнешь смородиной, но на тебе ещё много цветов и цитруса. — Это мои папа и брат, — радостно улыбается мальчик. От этих слов Такео чуть замирает, словно вспоминает о чём-то в тот момент, но быстро приходит в себя. — Мороженое любишь? — радостно искрящиеся глаза и утвердительный кивок Джиро заставляют альфу широко улыбнуться.       Далее весь их разговор идёт за поеданием мороженого самых разных цветов и вкусов. Причём старший поглощает не меньше, чем младший. Но разговаривают они всё равно об оружии. — Мои M-1911 пахнут, знаешь чем? Молоком! Представляешь? — у Джиро с фисташковым шариком во рту глаза удивлённо округляются. — Потому что детали ствола изготовители держат в молочной сыворотке почти сутки, и только потом затворные части обрабатывают маслом. Но тсс… это секрет их фирмы, и об этом знаю только я, — Такео хохочет, как ошалелый. — А Beretta твоего… хм, «дяди» пахнет, знаешь чем? — Чем? — взволнованно выдыхает мальчик.       Мужчина пальцем манит к себе Джиро ближе, глазами зыркнув на Сёхуна, мол, чтоб не услышал. Но тот, конечно, всё слышит, демонстративно закатывая глаза. — Виноградом, — как можно тише шепчет мужчина и улыбается так мечтательно-загадочно. — Ах, этот прекрасный городок Гардоне Валь в провинции Брешиа. Ты там бывал, малыш? — Джиро качает головой отрицательно, уже с шоколадным шариком во рту. — О-о-о, тёплое солнце, зелёные холмы с виноградниками, петляющие дороги между стройными кипарисами… Там всё пропитано чудесным ароматом «Пино-нуар». И именно там находится одна из главных итальянских компаний по производству оружия и старейшая оружейная компания в мире. Может быть… я когда-нибудь перееду туда, нежиться под итальянским солнцем, — «В другой своей жизни» остаётся не озвученным. — Вы так тонко чувствуете ароматы? — Сёхун всё же не сдерживается от вопроса, хоть всё так же настороже. — Только оружия, — телефон вибрирует входящим сообщением в кармане пиджака, и альфа отвлекается на него. — Босс, фуры пересекли границу. Нужно ли личное вмешательство? — перед альфой склоняется один из его людей, и Такео спешно убирает телефон, хмуря брови. — Да, едем.       Взгляд, кинутый на мальчика, личико которого измазано разноцветным мороженым, полон какой-то тоски и… нежности. И альфа улыбается, собственными руками утирая салфетками по-детски пухлые щёки. — Вот же неаккуратный ребёнок. Вас подвезти домой? — Благодарю, господин Чон, за мной отец приедет. — Да? И кто отец такого смелого маленького альфы? — Такео снова треплет по чёрным волосикам Джиро. — Хару Киро, — с нескрываемой гордостью произносит тот, — а моего папу зовут Акио, самый красивый и добрый папа в Йокогаме.       Улыбка Такео гаснет моментально, и сам он выпрямляется, словно от огня отшатывается. Сёхун тянет руку к оружию, сжимаясь, как пантера перед прыжком. — Если подождёте чуть-чуть, я познакомлю Вас с отцом, и он пригласит Вас к нам домой на ужин в честь моего 5 скита, — продолжает мальчик, с надеждой смотря на нового взрослого друга. — Да уже знакомы вроде как, — странно ухмыляется альфа, вновь медленно протягивая руку к нему. Такео слышит, скорее даже чувствует, тихий щелчок затвора с предохранителя, но самого оружия не видит. Он замирает, так и не коснувшись мальчика, скалясь в своей знаменитой улыбке. — А вот в дом к тебе меня лучше не приглашать, малыш. Пока.       Едва исчезает фигура альфы в ярком одеянии, Джиро чувствует невероятно крепкое объятие дрожащих рук Сёхуна, прижимающего его к себе. — Мальчик мой, — порывисто срывается с губ омеги, что жмурит глаза, борясь с подступившим страхом. Но Сёхун тут же берёт себя в руки и, присев на корточки, смотрит в глаза своему маленькому подопечному. — Джиро, ни слова об этом альфе ни твоему папе, ни, тем более, отцу. Я сообщу твоему старшему брату обо всём. И я тебя очень прошу, мой маленький господин, если ещё раз увидишь господина Чона, беги без оглядки. — Но… он обещал мне рассказать о своих татуировках. — Я очень надеюсь, что ты о них никогда не узнаешь. Идём, малыш.       Омега мысленно покрывает последними словами этот тир, весь стрелковый спорт, всех альф и особенно одного китайского мафиози, кроме одного единственного — своего маленького господина, которого он обожает, но своё обожание скрывает под маской циничного равнодушия. Нельзя телохранителю привязываться к своим подопечным, а тем более любить почти родительской любовью. Непрофессионально. Но омежье сердце давно покорено этим мальчиком, и Сёхуну всё труднее скрывать и ревность, и свою привязанность.

***

      Сияние пилона в свете диодов и прожекторов слепит глаза. Темнота вокруг высокой сцены бархатная, манящая. Плавная музыка льётся вокруг, заставляя расслабить тело и разум. Но сознание тоже начинает плавиться, когда из этой самой бархатной темноты выплывает омега с точёной фигурой и длинными ногами. Гибкое тело в коротеньких шортиках и прозрачном топике извивается вокруг шеста. Тонкие, но сильные руки стремительно оборачивают прекрасное тело вокруг него, чёрные волосы рассыпаются по плечам, когда омега призывно вытягивает шею, откидывая голову назад. Прекрасно! Волнующе! — Эджи-и-и, где тебя черти носят? — юноша вздрагивает от громкой ругани старшего омеги, весь подбираясь и сжимая плечи. — Опять ошиваешься у сцены? Давно по своей тощей заднице не получал? Марш на кухню, пока я тебе спину ремнём не огрел! — Прости, Бо… я сейчас, я быстро… — Вон с глаз моих! Ещё раз увижу в зале, вышвырну на улицу без раздумий! Там тебе и место, вшивая собака! — Бо, пожалуйста, я просто хотел посмотреть… Это так красиво, — Эджи запинается от волнения перед старшим омегой, управляющим ночным клубом «Ukiyo-E». Бо, по сути, главный омега-смотритель в Чайна-тауне, от слова которого зависят судьбы, а то и жизни многих омег здесь. — Я правда, больше не буду. — Не будет он, вы посмотрите на него, — чуть смягчается Бо, смотря сверху вниз на худого маленького замухрышку с копной каштановых волос, торчащих во все стороны, несуразно худыми ногами и огромными светло-карими глазами на бледном лице. — Да ты на каждую репетицию танцовщиков бегаешь сюда, своими красивыми глазищами любуешься. Неужели тоже самому так хочется?       Омеге стыдно признаваться, и он прячет глаза, в которых действительно искреннее желание. Хочется, очень хочется. И вдруг Эджи чувствует крепкое объятие и плавно вздымающуюся грудь под шёлковым цветастым танчжуанем. — Эджи-и, ну куда тебе в танцовщики, обезьянка ты моя? Ты на себя в зеркало смотрел? — а потом Бо резко наклоняется к нему, смотря прямо в глаза. — Ты замухрышка с улицы, без роду и племени, не знающий имени собственной матери. Скажи спасибо, что природа чуток посмеялась над тобой, лишив тебя запаха и дав фигуру тринадцатилетнего мальчишки, и это в твои-то полные восемнадцать лет. Иначе ты не прислуживал бы на кухне, а отдали бы тебя прямиком в бордель обслуживать альф. Ну и мне тоже не забывай говорить спасибо, что не побираешься на улице. — Спасибо, Бо, — тут же срывается с чуть полноватых для такого худого лица губ.       Бо выдыхает ощутимо громко, приглаживая своими широкими ладонями копну каштановых волос, и делает подобие улыбки. — Всегда пожалуйста, обезьянка. Иди-ка быстро на кухню, пока я твою тощую задницу не отшлёпал. Но напоследок я дам тебе один хороший совет, а ты его запомнишь, договорились? — юноша кивает судорожно, смотря на старшего так преданно своим бархатным взглядом, что словно жидкое золото. — Прячь свои глаза, Эджи… Всегда. Они у тебя словно омуты: затянет — не выплывешь. Если ненароком заманишь альфу своим взглядом — пиши пропало, никакая тощая задница тебя не спасёт, оприходуют за милую душу.       Испуг охватывает маленькое сердечко омеги, и он поспешно опускает взгляд, будто действительно на него прямо сейчас набросится стая голодных альф, весь сжимаясь и нервно переминаясь с ноги на ногу. Бо подталкивает его легко, ещё раз наставляя не высовывать своего носа из кухни, и юноша исчезает в проходе к служебным помещениям.       До открытия клуба ещё несколько часов. Уборщики протирают полы, готовят VIP-кабинки и именные ложи для избранных клиентов. В баре ревизуют алкоголь, а на кухне готовят изысканные закуски и лёгкие салаты для поздних ужинов VIP-клиентов.       Эджи оглядывает уже привычную обстановку: горячие печи, полки для посуды, горы фруктов и всевозможных деликатесных продуктов. Он с тоской кидает взгляд на служебный проход, по которому лёгкой походкой мелькают омеги-танцовщики, скрываясь в гримёрных, и с тоскливым вздохом включает соковыжималку, готовя основы для коктейлей.       Весь день омеги проходит в беготне между кухней, подсобкой и задним двором клуба, куда юноша выносит мусор. За те неполные два месяца, что Эджи работает в «Ukiyo-E», он ко всему уже привык. Почти ко всему. Омега рад находиться среди требовательных, но дружелюбных работников клуба. Всё это гораздо лучше его прежней жизни, одинокой и голодной. Бо подобрал его практически на улице, пожалев худого мальчишку, не дав ему умереть там же, но и гоняет его, заставляя отрабатывать каждую иену. Но к чему не может привыкнуть юноша, так это к постоянному напряжению и опасности быть отданным в бордель при элитном клубе. Этой участи не могут избежать ни юноши, ни девушки, достигшие совершеннолетия, но даже это не было обязательным условием, чтобы стать проституткой — порой таковыми становились совсем юные миловидные омеги и альфы. И Эджи действительно благодарен природе за свою далеко не омежью внешность и отсутствие аромата, хотя этот дефект не был врождённым, скорее утерянным из-за трудной жизни и скудной пищи.       В шуме и беготне Эджи не замечает, как промелькнуло время: великолепно обставленный зал зажигается огнями и грохочет битами клубной музыки.       Сегодня обслуживают два банкета: первый заказан девушкой-омегой отпраздновать свое совершеннолетие с подругами, второй — для богатенького наследничка, что «обмывает» свою очередную игрушку — новенький спорткар.       Официанты разрываются между столиками на тонких и соблазнительных ножках, быстро мелькая подносами с коктейлями и крепкими напитками. Бар полон, как и VIP-залы. Кто-то заказывает приват-танец, и на втором искрятся огни стробоскопа.       Эджи помнит своё обещание и правда собирается сдержать слово не высовываться из кухни, но когда до его ушей доносится трек «Unknown» из его любимого аниме «Токийский гуль», ноги сами несут по служебной лестнице.       Светловолосый омега с точёной фигуркой и стройными ножками медленно кружится вокруг пилона головой вниз, цепляясь за него только согнутой в колене левой ногой, руками паря в воздухе. Его плавные движения, переходы и быстрые смены позиций вокруг шеста говорят о профессионализме танцовщика. Эджи знает, сколько труда и сил вложено в этот танец, сколько крови, пота и слёз стоит за всей этой лёгкостью и красотой. Но всё равно мечтает хоть раз покружиться вокруг пилона с таким же изяществом и грацией. И он даже пытался повторить некоторые движения в своей комнатушке, но, видя в зеркале острые плечи, впалую грудь и тощие ноги, понимал, что лучше всё это спрятать под слоями одежды и никому не показывать. С горечью омега выдыхает в который раз — его мечте не суждено сбыться и, бросив последний раз свой тоскливый взгляд на сияющий пилон, разворачивается к лестнице… Тут же сталкиваясь с поднимающимися альфами. Впереди идёт телохранитель, которого Эджи смутно знает, но черноволосого мужчину видит впервые.       От страха юноша жмётся к стене, комкая свой кухонный фартук пальцами, пытаясь слиться с тёмной обивкой, и прячет глаза, как и советовал Бо. Собственное сердцебиение заглушает все звуки, и новый трек Sabrina Claudio отбивает ритм словно под толщей воды.       Он слышит тихую речь на китайском, боковым зрением улавливая прищёлкивания длинными пальцами, и чувствует аромат альфы. Эджи не сдерживается, совсем легко ведёт носом в воздухе, вдыхая терпкий тамаринд: сладкий, маслянистый, и не может удержать себя от взгляда на мужчину.       Его жёлтый пиджак светится неоном в темноте, белые кроссовки словно сами собой шагают по тёмному ковролину, но стоит альфе подойти ближе к сжавшемуся омеге, взволнованные глаза выхватывают красивое загорелое лицо с тонкими чертами: чёрные глаза в обрамлении прямых ресниц, столь нехарактерно длинных для альф, идеальный нос и совершенная линия челюсти, острые скулы, тонкие губы. Альфа чему-то улыбается, разговаривая по телефону, и от его улыбки сердце юноши замирает, чтобы дальше понестись в бешеном ритме.       Кажется, можно выдохнуть, мужчина прошёл мимо, не заметив его. Даже амбал-телохранитель бровью не ведëт в сторону худого мальчишки. Эджи чуть ли не по стенке проезжает от облегчения, когда высокий и чуть скрипучий голос альфы заставляет сердце юноши забиться под горлом. — Эй, подойди сюда, — Эджи на трясущихся ногах плетётся к мужчине, от которого так хорошо пахнет, не поднимая своих глаз. — Ты с кухни? — утвердительный кивок. Это всё, на что способен юноша. — Передай, чтобы принесли для меня что-нибудь поплотнее: сандвич там или закусок с мясом. Есть хочу. И поживей.       Эджи снова кивает, бегом срываясь по лестнице, и забегает на кухню с выпученными глазами, словно приведение увидел. — Там… это, мужчина… хочет поесть. Сказал принести… сандвичи и мясо.       Повар и официант смотрят на него как на умалишённого, переглядываясь меж собой непонимающе. — Какой мужчина? — В кроссовках… — Ты идиот? Ты знаешь сколько там мужчин в кроссовках? Где он сидит? — На втором этаже. — И как выглядит, этот твой мужчина в кроссовках? — официант язвит холодно, строго смотря на омегу. — Он… красивый? — Эджи пытается улыбнуться, но страха в глазах больше. — Какие точные у тебя описания, Эджи. Мужчина, в кроссовках, красивый. Скажи ещё в пиджаке. — В жёлтом! — вспоминает юноша, а официант стремительно ставит поднос перед его носом. — Ну вот сам и ищи его, я пас.       Эджи теряется окончательно и беспомощно смотрит на повара, ставящего закуски на поднос. — Не дрейфь, Эджи, всё получится. Глядишь, может, и вовсе переведут тебя в зал. Не всю же жизнь тебе на кухне прозябать. Давай, малыш, снимем фартук, пригладим твои кудряшки, носик вверх и вперёд… с подносом.       Юношу снова чуть шатает, но омега упрямо идёт вперёд уже по яркому, залитому диодами залу. Поднимается по парадной лестнице, обитой кожей и стразами, проходит мимо VIP-столиков с веселящимися альфами и омегами и видит того самого прекрасного мужчину, что так сладко и притягательно пахнет. Смотрит на его белые кроссовки и усмехается сам себе. Какой же он дурак. Какие кроссовки, когда у альфы такие глаза, словно тёмные глубины океана? Но улыбка мужчины, которую мимолётно замечает юноша, гаснет. Рядом с ним сидит беловолосый альфа, и, видимо, разговор у них не самый приятный. Обрывки фраз ни о чём не говорят омеге, и потому он опускает глаза, ставя закуски на столик. — Приятного аппетита, — и надо бы поскорее ретироваться из поля зрения альфы, но Эджи снова позволяет себе непростительную роскошь вдохнуть аромат альфы ещё раз. — Эй, малыш, — Эджи вздрагивает с закрытыми глазами, когда снова слышит высокий голос альфы. — Убери от меня все эти сладко-липкие коктейли. Чаю хочу, настоящего красного «хогча». Сможешь сделать для меня? — Д-да, конечно, — Эджи впервые заговаривает с ним, и от осознания этого сразу становится сухо во рту от волнения. — Вот и славно. Тебя как зовут? — Эджи, господин. — Тебя Бо сюда поставил? — альфа смотрит чуть пристально, но во взгляде нет настороженного холода или недоверия, скорее любопытство. — Да, господин. — Он что теперь и детей берёт на работу? — альфа смеётся тихо, сильнее впиваясь взглядом в бедного омегу, но умолкает, видя печально опустившиеся худые плечи. — Давай, малыш, бегом за чаем.       Эджи и опомниться не успевает, как уже без оглядки бежит по сияющей стразами лестнице, держа на подносе ароматный чай, а когда возвращается к столику альф, тех гораздо больше. Но даже это не отпугивает юного омегу, с улыбкой подавая дымящийся глиняный чайник с крепким и горячим напитком. А мужчина всё не отпускает от себя омегу: то орешков солёных просит, то сладких рисовых кексов или просто воды, и всё перекидывается с ним парой фраз и шуточек, от которых щёки омеги покрываются тонким румянцем. Эджи порой находит в себе смелость говорить что-то в ответ и улыбаться ему, а порой ему кажется, что альфа следит за ним, пока он бегает по залу или поднимается в VIP-зону. Может, волнуется, что омега переломает свои тонкие ножки, носясь, как ошалелый по лестнице, или что задавят его тщедушное тельце в толпе людей, извивающихся и подрыгивающих в ритмичных танцах? Эджи не может знать этого, но бесконечно рад, даже если это плод его воображения, затуманенного ароматом альфы.       Юноша снова стоит возле столика, на этот раз выгружая с подноса очередную порцию коктейлей. — Эджи, — омега легко вздрагивает, вскидывая свой удивлённый взгляд. Альфа запомнил его имя. — Ты не устал, малыш? — Нет, господин, что Вы… — Иди отдохни. Ты отлично поработал сегодня. Я скажу, чтобы тебе выписали премию и все чаевые за неделю.       Улыбка ширится на бледном личике омеги, и согласный кивок головы заставляет каштановые кудри засиять в свете неонов. Эджи не помнит, как спускался по служебной лестнице, счастливый до одури, с глупой улыбкой на лице и невидящим взглядом, но когда, достигнув кухни, замечает прямо перед собой статную фигуру Бо, замирает, как кролик перед удавом, и взгляд старшего омеги не сулит ничего хорошего. — Ты хоть знаешь, чей столик обслуживаешь весь вечер, гадёныш? — от строгости в голосе старшего замирают все, кто находятся на кухне. — Красивого мужчины в кроссовках и пиджаке, — язвительно доносится со стороны того самого официанта, что и подставил Эджи. — Небось, верно знал, кто это, но промолчал, уродец. — Цыц! — Бо шипит на официанта, чуть повернув голову в его сторону, но глаз не спуская с перепуганного омеги перед собой. — Отвечай! Ты знал, кто это? — Н-нет… я не знаю. Правда… Он хотел чаю, потом орешков… Вот. Я не знаю, кто это, честно. Я сделал что-то не так? — Эджи, — от голоса, раздавшегося за спиной юноши, вздрогнули и выпрямились все, и, словно по приказу, согнулись в глубоком поклоне. На плечи омеги ложатся изящные ладони с тонкими длинными пальцами в татуировках, а пленительный аромат тамаринда вновь окутывает бедного юношу. — Бо, хорошо, что и ты здесь. Дай этому малышу выходной и не скупись на чаевые для него. Всё понятно? — Конечно, господин Чон. Всё будет выполнено в лучшем виде. Надеюсь, Вы довольны обслуживанием? — Конечно, Эджи постарался на славу, — и сильные руки мужчины крепче сжимают плечи омеги, заставляя дрожать его коленки, а бедное сердечко — пуститься в бешеный пляс. — Малыш, Бо тебя не обижает? А то ведь он может, знаю я его. — Что Вы, господин? Старший омега невероятно добр ко мне. — Славно. Думаю, он и дальше будет к тебе так же относиться… И все остальные тоже.       Снова все склоняются перед решением альфы, а Эджи всё ещё в плену ладоней мужчины, и смотрится так, будто и ему все кланяются почтительно. Юноша чувствует едва заметное поглаживание на плечах, но мужчина уходит, позвав за собой Бо.       Такой растерянности на лицах работников клуба Эджи не видел никогда. Тот самый официант, насмешливо отозвавшийся о юноше, подходит медленными настороженными шагами, смотря ему в глаза. — Ты ведьма-оборотень? — Что? — Ведьма, что при свете дня уродец без запаха, а рядом с альфой превращается с обольстительного омегу. Иначе как объяснить, что ты завлёк самого желанного альфу во всём Чайна-тауне? — Желанного альфу? — Очнись, идиот! Тебя только что на глазах у всех метил своим запахом босс Чон Такео, глава «Вошинво», — официант выдыхает раздражённо, но успокаивается, одёргивая себя движением плеч. — Будем считать, что у босса извращённый вкус, и он ни черта не понимает в омежьей красоте.       Сердце омеги падает, и, кажется, сам он тоже, потому что ноги не держат. Улыбка неконтролируемо ширится на его лице, и Эджи смущённо прикрывает её ладонями. Но счастливого сияния глаз ему не скрыть. Его альфу зовут Такео, и потрясающий аромат мужчины окутывает его со всех сторон. Сердце стучит так, что не слышно и не видно ничего. Да, ему говорили отдохнуть, но ватные ноги сами несут его к судьбоносной служебной лестнице. Глаза омеги безотрывно следят за шумной компанией альф, и впервые в жизни сердце юноши простреливает нежностью, смотря на черноволосого альфу. И неважно, что на коленях мужчины призывно хохочет смазливый омега, а прямо перед ними на пилоне извивается другой обольстительный юноша. Важно то, что он встретил его! Теперь жизнь омеги не бессмысленна, а судьба более не будет столь жестокой. У Эджи есть защитник и опора. Его альфа. И пусть он «его» только в собственных мыслях — это всё временно.

*

      Предрассветное утро врывается в единственное окошко крохотной комнатки, когда голова омеги падает на подушку. Ноги гудят от усталости, а голова от шума и огней ночного клуба. Но сон всё не идёт. Мысли о Такео не дают уснуть, как и мысли о том, что мечта омеги теперь не просто мечта, а цель, ради достижения которой юноша не пожалеет ничего.