Глава 16
28 мая 2024 г., 21:45
Чайна-таун. Йокогама
Эджи открывает глаза новому дню. Мягкая постель, укрытая белоснежным покрывалом, совсем не хочет отпускать из своих объятий, но воля юноши сильнее ленной неги. Он решительно отпихивает одеяло, опуская худые ноги на мягкий ворс коврика, и вслепую шарит стопами в поисках тапок.
Его комнатка небольшая, но омеге много и не надо. Кроме спальни, есть ещё уютная гостиная, крохотная кухня и великолепный санузел, обставленный, наверное, лучше, чем все помещения в квартире вместе взятые. Эта квартира — «подарок», сделанный щедрой душой старшего омеги, смотрителя Чайна-тауна. Бо великодушно позволяет юноше жить в его квартире, вернее, в одной из, в которой он сам давно не обитает; не самой шикарной, но хорошо обставленной; пусть за символическую, но всё же плату. Эджи невероятно благодарен ему и за это.
Из окна льётся яркий утренний свет, и омега спешит к нему. Там, на широком подоконнике, стоят пышные кустики тамаринда, испускающие сладкий маслянисто-ореховый аромат. Пальчики юноши легко пробегают по светло-зелёным крошечным листикам. Яркая улыбка распускается на лице омеги. Он здоровается с ароматным растением, желает ему доброго утра, а потом обводит взглядом всю комнату — здоровается и с другими: зелёные пышные кустики повсюду «смотрят» на омегу своими ореховыми глазками, словно отвечают на приветствие. Смешно? Нелепо? Возможно. Но омега не может по-другому, и без сладкого аромата тамаринда тоже не может… Потому что так пахнет его альфа. Потому что сладость и терпкость аромата напоминают ему о нём, о Чоне Такео.
Утренняя рутина лишь в удовольствие: контрастный душ, апельсиновый сок и тост с джемом. Капля косметики, лёгкий развевающийся костюм, а поверх — небесно-голубое тонкое пальто. Перед самым выходом изящная рука тянется к духам, но Эджи тут же передумывает, оставляя прозрачный флакон с розовой водой на туалетном столике. Он прислушивается к собственному аромату, едва ощутимому. Омега сам ещё не может различить его, для других цветочный шлейф сладкий и ненавязчивый.
Улица встречает омегу ожидаемой суетой и привычными ароматами. Китайский квартал всегда полон людей, и не только выходцами из Поднебесной, но и корейцами, и японцами. Даже есть небольшая улочка, заселённая потомками первых европейцев — голландских мореплавателей, когда-то давно освоивших побережье Йокогамы.
Разношёрстная толпа, местами не совсем приветливая, провожает омегу взглядом. Каждая собака в Чайна-тауне знает, кто такой Накамуро Эджи — омега Большого Босса Чона Такеоа, и никто ни разу и не вспоАйкаваает, что всё-таки бывшего Большого Босса китайского квартала. Клан Чон и все члены его семьи неприкасаемы. Это помнили все и всегда.
Эджи не скрывает татуировку принадлежности, «носит» её с гордостью, любуется ею порой перед зеркалом. И каждый раз, проходя по улицам даже в самые поздние часы, омега знает, что он в полной безопасности. И всё благодаря его альфе, который, находясь за тысячи миль от него, защищает и оберегает. Как не любить такого альфу? Как не ждать и не быть верным такому мужчине? И Эджи любит… Верит и верен.
Автобус довозит юношу до центра города, оживлённого и престижного квартала Гумёджи. За широкой стеклянной дверью небольшого кирпичного здания открывается просторное помещение, где на первый взгляд и непонятно, чем тут занимаются. Но широкая улыбка, с которой Эджи заходит сюда, говорит о том, что омега невероятно рад находиться здесь.
— Эджи? Привет, — молодая женщина, великолепно выглядящая для своих сорока с небольшим лет, встречает омегу с распростёртыми объятиями. — Я рада, что ты всё же решился. Молодец. Ты правильно сделал, что пришёл.
— Здравствуйте, Рю-сама…
— Бо-оже, что за официоз? Избавь меня от этого, Эд. Я не настолько стара, — наигранно возмущается Рю, эффектная и грациозная омега. — Прошу, просто по имени, окей?
— Хорошо, Рю. Я буду счастлив, если вы примите меня в вашу школу.
— Ты уже в ней, малыш. Не сомневайся в себе, потому что твой талант я уже видела. А твоё страстное желание учиться и совершенствоваться — это то, к чему должен стремиться каждый. Идём в класс.
Да, Эджи действительно пришёл в школу, но не простую, а школу сприп-пластики — единственную в своём роде, расположенную в префектуре Канадзава. И юноша прямо сейчас поступает в класс к Рю Синзо — одной из лучших преподавателей этого вида танца.
Они встретились случайно, но закономерно. В клубе, где работал Эджи, проходила шоу-программа, в которой принимали участие некоторые ученики Рю, а сама дива была постановщиком.
То восхищение, с каким Эджи смотрел на сцену, не укрылось от Рю. Да и сам юноша — в каштановых кудряшках и со счастливой улыбкой на полных губах — привлёк внимание бывшей танцовщицы. В один момент на очередной репетиции женщина окликает застывшего рядом Эджи, настойчиво прося подняться на сцену, и сама забирает чёрный прорезиненный поднос из его рук. Странным было и то, что стали просить и другие танцовщики, раззадоривая и поддерживая, и Эджи, с опаской покосившись в сторону администратора, поднялся на сцену.
Юношу до сих пор пробирает дрожь, когда он вспоминает всё это и сам не понимает, откуда у него появилась такая смелость — быстро и решительно скинуть туфли, а после снять и жилет с рубашкой. В свете софита, направленного на него, омега не стеснялся своей наготы, забыв о несовершенствах своего тела: впалой груди, выпирающих рёбрах, тонких руках. Он смотрел в пустой и тёмный зал, чувствуя невероятный восторг, словно он наконец-то прикоснулся к тому, о чём так долго мечтал.
Гладкая прохлада шеста пускала мурашки от кончиков пальцев по всему телу. Мягкое покачивание вокруг него и плавные шаги в такт волнующей музыки омега делал словно в прострации, но так, будто занимался этим всю жизнь. Опытный глаз бывшей танцовщицы заметил, чего не хватает юноше — техники и навыка, но видит то, что есть у юноши с лихвой — страсть и чувство тонкой, неуловимой гармонии движений. С того дня Рю держала юношу при себе, легко договорившись с администратором клуба. Эджи смотрел и впитывал, наблюдал и сам горел желанием, но когда Рю заговаривала об обучении в школе танцев, робко вздыхал и смущённо улыбался.
Несколькими неделями позднее на одной из приватных вечеринок, когда полупьяная толпа, как заворожённая, смотрела на первоклассную постановку танцовщиков, а на блестящем шесте извивался невероятный омега, Рю тихо шепнула на ушко омеге:
— Представь, что это ты… Но танцуешь только для своего альфы, а он не может отвести от тебя глаз.
Больше ни о чём он и думать не мог, всё перед глазами стояла картинка, где он танцует для Такео, а чёрные глаза альфы загораются огнём, в котором омега хочет сгореть дотла. В ту ночь, лёжа в своей постели и всматриваясь в густую темноту перед рассветом, восемнадцатилетний Эджи Накамуро принял одно из самых важных в своей жизни решений — стать тем, от кого Чон Такео будет без ума.
Просторное помещение встречает юношу обилием света, воздуха и доброжелательных улыбок с пристальными взглядами. Рю представляет нового, но давно знакомого ученика, и Эджи немного опешивает от приветственных аплодисментов в его адрес.
— Знакомься, Эджи, — Рю говорит тихо, мягко обхватив омегу под локоть, — это человек, с которым ты будешь работать непосредственно, твой педагог — Нами.
— А Вы? — Эджи немного удивлён, потому как предполагал, что его обучением будет заниматься сама Рю.
— О, я давно отошла от обучающей практики, хоть с удовольствием иногда потряхиваю стариной и могу дать пару уроков. Я теперь больше постановщик, а вот Нами, — к ним подходит тот самый восхитительный омега, чей образ на приватной вечеринке так вдохновил юношу. — Он наш ведущий танцовщик, и обучаться ты будешь у него.
— Привет. Эджи? Верно? — получив утвердительный кивок от юноши, омега зовёт его за собой. — Не бойся и не смущайся. Наш зал — не место для робости и нерешительности. Здесь ты найдёшь поддержку, но только в том случае, если сам этого хочешь.
— Я хочу этого больше всего в своей жизни, — сердце юноши колотится, как сумасшедшее, но улыбка и решительно поднятый подбородок придают уверенный вид.
— Тогда… — Нами подходит вплотную, заглядывая в золотистые омуты глаз юноши, — я тебе обещаю — будет больно, трудно, по́тно, но красиво. Ты готов?
— Да!.. — выдыхает омега, улыбаясь ещё шире, так что Нами громко и по-доброму ухмыляется с этой странной улыбки.
— Тогда за дело? Переодевайся, а Рю сделает для тебя экскурс в историю танца. Она это о-очень любит, — хитро посматривает омега в сторону старшей, а Эджи удивляется неприкрытому сарказму в голосе наставника.
— Не зная корни, невозможно зрить в будущее, — с усмешкой парирует женщина, уводя ошалевшего от их общения юношу. — Не бойся, Эджи. Нами — та ещё стерва, но первоклассный стрип-танцор. Ты ведь в курсе основ танца?
— Да, я многое изучал в интернете и просмотрел просто огромное количество видеозанятий. В том числе и твои, Нами, — юноша успевает коротко поклониться старшему омеге, прежде чем Рю уводит его к раздевалкам.
— Многие ошибочно считают, что стрип-пластика и стриптиз — одно и то же, но это всего лишь стереотип, — немного назидательно начинает женщина, помогая юноше с одеждой. — Стриптиз представляет собой искусство обнажения в танце, в стрип-пластике же танцовщик не снимает с себя одежды. Схожесть двух этих направлений заключается только в чувственности, раскрепощенности, пластичности и мягкости.
— Стрип — это скорее спорт, чем просто танец, — Нами неожиданно оказывается рядом и тоже вступает в разговор. — Упорные тренировки, нагрузки, акробатические элементы предназначены не только для самовыражения, но и для тренировки организма, поддержания хорошей физической формы.
— Это прежде всего эротический танец! — немного громко продолжает Рю, словно соперничая со своим же учеником. — Который уходит своими корнями в глубокую древность. Баядеры, алмеи, гетеры, гейши — этих жриц танца древности можно назвать основоположниками стрип-пластики. Этому искусству они обучались годами и могли мгновенно покорить сердце альфы.
— И всё же, — Нами снова перебивает старшую омегу, — стрип-пластика представляет собой совокупность физических упражнений, взятых из стриптиза, хореографии и фитнеса.
— О, боже! Хватит, Нами, — Рю проводит изящной рукой в воздухе в неопределённом жесте и тем заканчивая своеобразную перепалку. — В общем, Эджи, тебе ведь всё понятно?
— Да, — широко улыбается юноша. — Меня ждёт невероятное и волшебное.
***
Остров Якусима. Южно-Китайское море. — Ты понимаешь, что за татуировка на шее Юдзуру? Пальцы непослушно дрожат, роняя палочку из рук, когда Рэн вдруг резко, меняя тему разговора, спрашивает Мичи. — Это твой символ, Мичи. Ран — символ орхидеи, — не дожидаясь ответа, продолжает старший. Завтрак на террасе минка начался уже довольно нервозно. Рэн знает о могиле мастера Чикары, и переживает за своего любимого младшего. Слова сожаления и поддержки даже самому себе кажутся неуместными, а видя болезненно исказившееся лицо юноши, Рэн и вовсе прикусывает себе язык. Говорить о чём-то другом тоже было странным. И вот старший омега заговорил о татуировке принадлежности, что было отличительным символом альф и омег, так или иначе относящихся к преступному миру. — Так бывает у… истинных пар, — глухо, против своей воли отвечает Мичи, оставляя все попытки притворяться заинтересованным едой. — Я думал, что феномена истинности уже нет в нашем мире. Это же из какой-то глубокой древности! Последний раз об истинной паре альфы и омеги я слышал по телевизору, и то только о том, что они были последними на земле и скончались в один день, прожив долгую жизнь. Мичи усмехается: — Умерли в один день… Почему же я тогда не умер в тот день рядом с Чикарой? Почему я жив? — Потому что у тебя есть ещё один истинный? — Да! — в сердцах выкрикивает Мичи. — Как же я ненавижу его! Клянусь, я бы согласился умереть рядом с ним, если бы мне было позволено задушить Юдзуру собственными руками! — Кажется, я уже говорил это, но я невероятно рад, что феномена истинности больше нет, за редчайшим исключением. Прости, Мичи, но вы с Юдзуру — лучшее доказательство того, что уж лучше ошибаться, но любить сердцем, чем быть связанным идеальным сочетанием феромонов и быть одержимым этой связью. Мичи молчит в ответ, пытаясь унять сильно забившееся сердце, но Рэн буквально озвучивает его мысли. — Мичи? Ты не обязан любить Юдзуру! Юноша вскидывает испуганные глаза — слово «любовь» рядом с именем «Юдзуру» прозвучало так пугающе, что сердце теперь стучит под горлом. — Малыш, у тебя ещё не было течки. Я не знаю, как это бывает у истинных, но пока твой омега не стал зависим от феромонов альфы, ты можешь уйти. — Сан сказал то же самое. — Что?! — теперь Рэн пугается, придвигаясь к юному омеге ближе. — Он сказал, что мы можем уйти… Я и он. Только мы. — Мичи — нет! Пожалуйста, только не с ним. Я… Я даже не знаю, кто из них опаснее — Сан или Юдзуру. Но прости меня, положа руку на сердце, я боюсь Сана больше, чем Айкава. Юдзуру — убийца, чьи руки по локоть в крови. Но его сердце открыто, а во взгляде — честность. Он не будет действовать исподтишка. А Сан… У него чернота в глазах и чернота в сердце. Никогда не знаешь, что от него ждать. Я не доверяю ему, Мичи. — Он сделал для меня больше, чем ты можешь себе представить, семпай. Сан — мой учитель, заменивший и отца, и Ичиро, и даже в какой-то степени мастера Чикару. — Наставники бывают разными. Сан приведёт тебя к гибели. Меня не покидает чувство, что все мы — пешки в его игре, известной лишь ему одному. — Ты помнишь наш с тобой разговор, тогда, на «Безымянном» острове? — Что? — Тем вечером, когда Сан приехал на остров… — Ты сказал: «Притворяйся слабым перед сильным, и он сам покажет тебе свои уязвимые места». — Это слова моего покойного брата, моего дорогого Ичиро. И я повторю ещё раз: пусть Сан считает меня орудием своей мести, которую он ловко будет использовать. Пусть Аси Масахито считает меня невинным ангелом, которому нужна защита. А после посмотрим, против кого обернётся остриё клинка и кому действительно нужно спасаться. — Что бы ты ни решил, прошу, будь осторожнее. А я всегда буду рядом, — Рэн умолкает, странно косясь в сторону входа. Он слегка втягивает воздух, подтверждая свою догадку. — Мне кажется, он пришёл к тебе. Мичи кланяется старшему, благодаря за завтрак, и медленной плавной походкой направляется к дверям, также не спеша отодвигая их… Тут же попадая под обжигающий огонь чёрных глаз альфы. От яркости взгляда Юдзуру хотелось зажмуриться. От ласковой улыбки на губах альфы хотелось закричать в ярости, расцарапать всё лицо, чтобы не смел так смотреть, не смел так улыбаться!.. Раскланиваться рядом с Юдзуру омега не имеет никакого желания. Да и можно ли было назвать поклоном короткий кивок и хмуро сведённые брови в ответ на открытый взгляд? — Знаю, что завтрака ты со мной не разделишь, — низко и хрипло звучит голос альфы, так что Мичи поджимает губы от раздражения. — Но позволь пригласить тебя на прогулку. Я заметил, как приглянулся тебе этот остров. — Не имею никакого желания. Юдзуру не сводит взгляда со своего омеги. Он прекрасно знает, что не будет всё так легко. — Я прошу, — вновь голос альфы «мурлычет» просяще и глаза смотрят мягким светом ласково. — Побудь со мной недолго. И… я хотел поговорить с тобой. Мичи казалось, что смотреть безотрывно в ответ в глаза мужчине — это признак бесстрашия и непоколебимой воли. На деле оказывается, что долго смотреть в глаза влюблённого альфы — это к повышенному сердцебиению и странной мягкости во взгляде в ответ. Юноша смаргивает накатывающее наваждение и мыслями цепляется за нейтральное «поговорить». — О чём? Юдзуру снова улыбается широко, не в силах скрыть довольства: омега уже согласился, хоть сам и не осознаёт ещё этого. Он делает жест рукой, приглашая с террасы на мощёную дорожку, ведущую к рукотворному саду, а Мичи, с внутренним раздором и непониманием собственных решений, спускается вниз. «Поговорить» означало как минимум произносить какие-то слова, а Юдзуру молчит, как будто нет ничего в том, что они вот так просто идут в глубине сада. Одна только мысль, что любимый и желанный омега рядом, выбивает все мысли из головы, а сердце наполняется сладкой тяжестью, сжимающей лёгкие и оседающей внизу живота. А ещё дышится… Дышится так глубоко, что крепкая грудь ходуном ходит. Юдзуру рассматривает юношу жадным взглядом. Это время не прошло для омеги бесследно, и дело не только в вытянувшемся росте, заострившихся чертах лица и отросших до плеч светлых волосах. Омега «вырос» внутри, словно стал на несколько лет старше. Это читается во взгляде карих глаз — строгом и настороженном. Но в глубине янтарных озёр всё ещё плещется та детская наивность, что проявляется, когда омега видит рядом родного человека. Увы, это не Юдзуру. — Ты хотел поговорить, — напоминает юноша, не глядя в сторону альфы. — Знаю, ты говорил с моей матерю о Чикаре, и ваш разговор был долгим. — Госпожа желала знать о нём больше, чем сухие факты жизни из газет. А ты? — Мичи вскидывает взгляд на идущего рядом мужчину. — Ты бы хотел знать о своём брате? — У меня свои воспоминания о нём. — Что ты вообще можешь помнить о Чикаре? — непонимающе звучит от юноши, хмурясь и заламывая брови. — Помню, как я столкнулся с ним впервые на приёме в честь дня рождения твоего старшего брата, — спокойно говорит мужчина. — Он был именитым сэнсэем, и я, конечно же, слышал о нём. Мичи слегка притормаживает шаг, понимая, что сейчас слышит что-то новое о родном человеке. — Ещё помню, как узнал, что у вас намечалась помолвка… , — Юдзуру тоже замедляет шаг, затем и вовсе останавливается. — Я помню эту ночь и никогда не забуду своей ярости и ревности, — альфа смотрит прямо в глаза изумлённому омеге. — Тогда я расстрелял стены школы, выпуская одну пулю за другой, пока не опустошил весь магазин. Мозг юноши лихорадит, вспоминая, что действительно школа была закрыта на несколько дней, на следующий день, как его покойный отец согласился на помолвку. Глаза омеги наливаются гневом, но он стоит, не шелохнувшись, ожидая большего. — А ещё помню, как пришёл к нему… в гости, а у вас свидание было, — Юдзуру ухмыляется как-то зло и взгляда не отводит. — Брат тогда тебе цветок подарил… И целовал так, что даже у меня голова шла кругом. — Ненавижу тебя! — шипит омега, отступая на шаг. — Я много ещё чего помню, Мичи. И поверь, мало чем горжусь из этого. Но я принимаю своё прошлое, свои воспоминания. Глупо отвергать то, что сам же делал. — Зачем ты мне всё это говоришь? — Что бы ты узнал меня, таким, каков я есть… — Жестоким и завистливым? — Преданным и верным! По отношению к тем, кого я считаю своими близкими. А ты и есть мой самый близкий человек! Мы с тобой предначертанные друг другу, Мичи. И ты не можешь это отрицать. — Не могу, но буду. Ты мне не нужен, альфа, — безжалостно произносит омега, смотря в упор на мужчину. — И ничто, никакая зависимость, никакое влечение не заставит меня сказать обратное. — Кто тебе сказал, что истинность — это зависимость? Юдзуру подходит вплотную и, несмотря на ранее высказанный запрет, обхватывает руку, поднося к своему лицу. То, что я чувствую к тебе… Сильнее желания и глубже любви. Этого слова недостаточно, чтобы высказать мой одновременный трепет и бессилие перед тобой. Одно твоё слово… Один твой взгляд, и я могу перевернуть этот мир. — Ты уже перевернул его, лишив меня всего, что было мне дорого, — Мичи смотрит в глаза мужчины пристально. — Я не хочу, чтобы ты был моим альфой. Это самое неправильное, что может случиться в моей жизни. Мичи стремительно разворачивается в противоположную сторону. Едва он ступает на шаг от мужчины, как тот встаёт перед ним, загораживая выход. — И всё же я не отступлюсь. В моей жизни было мало светлого и чистого. Я видел только жестокость, боль и подчинение. Ты же стал для меня воплощением самого прекрасного и нежного, словно цветок, нежданно подаренный мне небесами, но который из-за меня оброс шипами и покрылся ядовитой пыльцой. Позволь мне всё исправить! Дай мне шанс заслужить твоё доверие и твою любовь! — Исправить?! — Мичи растерянно смотрит в глаза мужчине. — Ты… сможешь вернуть к жизни моего папу? Юдзуру запинается, едва вздохнув воздух полной грудью. Его взгляд, полный бессилия, говорит сам за себя. — Нет, не смогу, — голос альфы всё же не дрогнул, а глаза также смотрят прямо. — А моих братьев? Моего отца? Сёхуна?.. Их сможешь вернуть? — Нет. — Тогда что ты хочешь исправить? — голос омеги тих и опасно спокоен, а глаза полны какого-то наивного ожидания. Он огибает замершую фигуру альфы, и Юдзуру больше не пытается его остановить. Но всё же, секунды спустя, альфа оборачивается вслед уходящему омеге, громко и горячо говоря слова, идущие из сердца: — Возможно, этого мне не дано исправить, и моё преступное равнодушие привело к трагедии в твоей судьбе. Но я исправлю то, что в моих силах, — твоё отношение ко мне. Я стану тем, ради кого ты захочешь жить. Мичи уходит, так и не ответив и не обернувшись. Хватит с него на сегодня откровений.*
Дни идут чередой, хотя ни один день, проведённый на острове, не похож на другой. Потрясающая природа, живописнейшие уголки Якусимы с её водопадами, ущельями и гранитной остроконечной скалой манят юного омегу, и Мичи не отказывает себе в долгих прогулках. Сан уплыл с острова по поручению госпожи Аси, и странное чувство подсказывало юноше, что женщина неспроста отослала своего человека. С отсутствием альфы Мичи остался «один на один» с Юдзуру. Никакое предостережение юноши не подходить к нему больше не возымело результата — Юдзуру рядом большую часть дня и вечера. Каждое утро альфа, упорно игнорируя хмурый взгляд и поджатые губы омеги, усаживается рядом за завтраком. Возмущаться или сопротивляться Мичи не считает уместным, ибо это не его дом и не он здесь хозяин, чтобы ставить условия. Но и выбранная тактика игнорирования не имеет никакого успеха: Юдзуру вежлив и заботлив. Видимо, эти действия и называются ухаживаниями, когда альфа пытается предугадывать любые мысли омеги, опережая его в желаниях. В комнате юноши день за днём появляются книги и манги, которыми раньше интересовался Мичи, и подключён спутниковый смарт-ТВ с оплаченными каналами, которые любит смотреть юноша. Здесь явно не обходилось без подсказок со стороны Рэна, но вот почему старший омега «помогает» столь ненавистному для него же альфе, заставляет Мичи задуматься. То, что Рэн стал «предателем», думать не хотелось, но в беседах раз за разом старший озвучивает мысли, что: «Стоит проявить терпение и учтивость. Они желают тебе только добра». Все слова «Не хочу», «Не смей!», «Не дари» встречаются с улыбкой, но остаются без ответа. Но главное — альфа смотрит на него… Смотрит таким пронизывающим ласкающим взглядом, что омеге день за днём становится тревожно и приятно одновременно. Такого взгляда мужчины желал бы каждый омега, утверждаясь за счёт обожания и трепета, полыхающего в глазах альфы. Мичи чувствует себя словно в ловушке, в которую по доброй воле позволил себя загнать. Он полностью окружён любовью и заботой мужчины, и его никто не спрашивает, нужно ли это ему самому. И Юдзуру говорит с ним… Разговаривает о чём угодно и ни о чём, голосом то убаюкивает, то волнует до глубины души, то вводит в удушающее яростное сопротивление, но никогда не оставлял равнодушным. Порой голос альфы рокочет глубинными переливами, иногда тягуче хриплый, часто тихий и мурлыкающий. Рядом с ним высокий, визгливый от недовольства и напускного раздражения голос юноши режет слух окружающих, заставляя Рэна поджимать губы устало и громко, но довольно усмехаться госпоже Аси. И всё же Мичи привыкает… Привыкает и неосознанно принимает постоянную близость Юдзуру. Странно признаться самому себе, но, кажется, человек привыкает ко всему. Нужно только время. Месяц на острове рядом с альфой, и мысль о том, что он причастен к убийству его семьи, никуда не исчезает, но странно притупляется. Мичи часто ходит к могиле своего альфы, сидит подолгу, тихо говоря с его душой, молясь о покое для него. Сердце юноши разрывается каждый раз, когда он думает о могилах своих родных, которые не может посетить всё это время. А ещё омега часто думает о сне, приснившемся ему в доме мастера Ёсихара. Не помнить о нём не получалось даже спустя месяц с небольшим. Двое мужчин, двое альф, что сыграли в его жизни решающую роль, пришли к нему один за другим. Мичи помнит орхидеи, что были подарены ими, помнит, как плакал от того, что не смог их потом различить. А сейчас юноше кажется, что не может различить и их лица, одно наслаивается на другое, словно в том сне. Но Мичи отгоняет эти мысли, пугающие его сознание, мотая головой и стараясь отвлечься. То, что вслед за Чикарой пришёл Юдзуру, теперь оказалось символичным, но отчаянно не хочется думать, что покойный возлюбленный сам привёл за собой брата. «Пообещай, что в тот самый момент… ты остановишься и взглянешь в глаза своей судьбе»: юноша помнил эти слова, как и то, что обещал в ответ, и почему-то не покидала мысль, что глаза этой самой «судьбы» — чёрные омуты в лисьем разрезе.*
Отсутствие Юдзуру он почувствовал сразу, едва забрезжил рассвет. Ещё ничего не говорило о том, что альфа покинул остров ночью, а пустота ощущалась словно осязаемая. Первой мыслью было то, что, видимо, это и есть связь истинности — понимать и чувствовать своего предначертанного так тонко и остро. Утренний воздух показался пресным, без уже привычного пряного ореха, но юноша фыркает недовольным котом, отвергая от себя эти мысли и эти эмоции — наконец-то надоедливый альфа исчез. А потом вторая мысль накрывает обжигающей волной, вызывая странное негодование и какую-то детскую обиду — альфа даже не попрощался! И да ладно! И не надо вовсе! Но как он посмел?! Двойственные мысли и противоречивые чувства раздирают юношу все дни, что он один, без альфы. С одной стороны — некое облегчение отсутствия навязчивого внимания, с другой — обида на грани злости. Всё объяснилось в один момент, одним лишь словом, произнесённым Рэном. — Скучаешь? Пухлый розовый рот открылся было для возмущения, а карие глаза расширились от подступающего гнева, как мысль, пулей пронзившая сознание юноши, заставляет его замереть. Скучает. Он скучает. И не сказать, что по самому Юдзуру, скорее по его присутствию, по его сладко-пряному аромату, может, ещё по голосу, но точно не по мужчине… Нет, не по Юдзуру, и Мичи отбрасывает эту мысль, не желая ни слышать, ни произносить её вслух.*
Вернулся альфа столь же неожиданно, как и уехал. Не успел утренний туман осесть на зелени столетних исполинов, как Юдзуру постучался к нему. Медленно запахивая полы кимоно, Мичи не спешит открывать двери, а даёт себе несколько долгих секунд, сам не осознавая, что просто стоит перед сёдзи и вдыхает аромат альфы, стоящего за дверью. — Мичи? — хриплый низкий голос приводит в себя, и юноша как-то слишком стремительно отодвигает перед мужчиной перегородку. Карие глаза впиваются в лицо альфы нахмуренным взглядом, в ответ смотрят лучистые чёрные глаза, в которых неприкрытое счастье и нежность. — Здравствуй, Мичи. Доброго утра тебе, — Юдзуру кланяется почтительно, но быстро возвращает свой взгляд к глазам любимого. — Чем обязан? — юноша коротко кивает в ответ, не удосуживая мужчину приветствием. — Прости, что пришлось покинуть тебя, даже не попрощавшись, — Юдзуру снова кланяется, но теперь глаз не сводит с разрумянившегося лица омеги, а Мичи краснеет оттого, что альфа так быстро раскусил его. — Не сердись на меня, прошу. Дело требовало срочного вмешательства, и пришлось уехать глубокой ночью… — Мне не нужны твои оправдания, — перебивает его юноша, нетерпеливо взмахнув рукой. — Зачем ты здесь? Оставался бы там, где и был! — Прошу, поедем со мной, — выпаливает мужчина, моргнув как-то испуганно, замирая после своих же слов. — Сейчас. Я всё подготовил. Распахнутый вопрошающий взгляд омеги более чем красноречив. Юдзуру тянет уголок губ вверх и снова кланяется: — Прошу поверить мне… Хотя бы сейчас. — Веры в тебя у меня никакой нет, но скажи — почему я должен пойти куда-то с тобой? — Ты как-то спросил меня кое о чём, и я долго над этим думал. Возможно, это не совсем то… Скорее даже совсем не то, но… Прошу, поехали со мной, Мичи. Нас ждёт вертолёт. — Мы полетим на континент? — Да. В Йокогаму. В сердце прострелило болью от одного только названия. Мичи выдыхает глубоко, крепко зажмурившись, — соблазн велик, он не был в родном городе больше полугода. А так хотелось хоть раз взглянуть на столь родные для него места, на свой дом, вернее, на то, что от него осталось. В словах мужчины он не чувствует обмана и подвоха, а сердце так и стучит в груди от нетерпения и счастливого волнения. — Не бойся ничего. Я буду рядом. Наш приезд останется незамеченным, — решительный взгляд, брошенный на мужчину, заставил того мягко улыбнуться — его прекрасный омега никого и ничего не боится. Юдзуру протягивает руку: — Идём со мной. Протянутая рука остаётся ожидаемо проигнорированной, но Мичи просит минуту, тут же скрываясь за шёлковой ширмой. Мужчина начинает ощутимо дрожать, когда слышит шорох одежды, и аромат муската усиливается, распространяясь сладким шлейфом, стоит только альфе представить, что за расписной ширмой обнажённое юное тело. Но Юдзуру гонит прочь будоражащие мысли. Настанет время, когда природа их истинности возьмёт своё, и близость между ними будет неизбежна, но Юдзуру не хотелось думать об этом как о чём-то предопределённом; мужчина сам себе обещает в этот момент: между ними не будет безрассудного притяжения, продиктованного природой, между ними будет только любовь! И видя горящие нетерпением глаза любимого, мужчина понимает: он на правильном пути. Вертолёт поднимает их над островом, что в лучах восходящего утреннего солнца переливается, словно изумруд. Но Мичи впервые не трогает вся эта красота. Его взгляд устремлён на горизонт, пытаясь выловить очертания родного берега, — он едет домой!*
Автомобиль настолько неприметен, что юноша не сразу его и заметил. Юдзуру сам садится за руль. Кроме них двоих никого вокруг нет: ни охраны, ни телохранителя, никакого сопровождения. Honda выезжает из Исогу, беря направление на Йокогаму. Токийский залив всё также мерцает под утренним солнцем, но теперь для омеги очертания берега совсем другие, словно за это время здесь всё изменилось до неузнаваемости. Карие глаза жадно всматриваются и слезятся от волнения, ловя до боли знакомые места. За весь путь они не сказали друг другу ни слова, и Мичи не знает, куда конкретно они едут и для чего. Но что бы это ни было, юноша до трепещущегося сердца счастлив снова вернуться в родной город. Взгляд омеги падает на руки альфы, сжимающего руль, и так и застыл, не в силах отвести его. Рукава тёмной рубашки закатаны до локтей, и потому жилистые сильные руки с тонкими прожилками вен и видны юноше. Он впервые замечает за собой, что просто залипает на эти руки и эти пальцы, длинные, изящные, с выпирающими фалангами. Но главное — он видит татуировки, точнее, целую композицию чернильных рисунков, уходящих под закатанный рукав. Странное желание овладевает им — увидеть продолжение, и до покалывания на кончиках пальцев захотелось провести по ним — плавно, едва касаясь кожи… В наступившей тишине Мичи понимает, что смотрит слишком долго и что, кажется, мысли читаются на его лице. Чёрт! Юдзуру смотрел на него всё это время, пока автомобиль встал на красный свет светофора. И даже упрямо поджатые губы и нахмуренный взгляд омеги не убедили альфу в том, что Мичи ничего из увиденного не понравилось. — Я покажу их тебе, — неожиданно севшим голосом говорит мужчина, заставляя юношу слегка вздрогнуть. От мыслей в голове у обоих закружилась голова, и в салоне машины становится душно и жарко. Мичи заливается краской смущения — его застали за подглядыванием. — Не нужно. Меня не интересуют татуировки криминальных авторитетов. — Уверяю тебя, среди них не только татуировки говорящие о моей клановой принадлежности. Есть и те, что обозначают связь с моей семьей… и с тобой. Машина снова тронулась, и юноша как-то облегчённо выдыхает, одновременно вдыхая потоки свежего воздуха. — Я… Я слышал о твоём тату принадлежности. Кхм… Мне Рэн говорил об этом. Думаю, не стоило этого делать только лишь из-за истинности. — Я сделал это из-за сильного и глубокого чувства, — Юдзуру не отрывает взгляда от дороги, крепче сжимая руль и напрягая руки. — Я влюбился в тебя гораздо раньше, чем понял о предназначенности. Мичи молчит в ответ, чувствуя, что ему снова не хватает воздуха, а жар затапливает по новой. — Куда мы едем? — наконец интересуется омега, тем обозначая, что к предыдущей теме разговора возвращаться не намерен, лишь сейчас замечая очертания до боли знакомого района. — Уже приехали, — альфа выруливает в переулок, ведущий к такому знакомому и родному месту. — Что?! Ты… ты привёз меня сюда? Глаза юноши слезятся и бегают по очертаниям небольшого здания, пытаясь охватить всё сразу. Сердце стучит в груди болью и радостью одновременно, а дыхание сбивается напрочь. Слеза всё же скатывается по щеке, и Мичи не в силах сдержать всхлип. — Прости меня, маленький, — голос альфы звучит словно из глубины времени, и на миг плачущему юноше показалось, что слышит голос совсем другого альфы. «Маленький мой» — и омега заливается слезами снова, кусая губы, чтобы откровенно не разреветься. Юдзуру обхватывает его руку, невесомо поглаживая пальцы, и смотрит виноватым взглядом, но Мичи машет головой, не в силах вымолвить и слова, показывая, что всё в порядке. Хотя далеко не в порядке, и ответное пожатие руки придаёт альфе смелости приблизиться к любимому. «Школа айкидо мастера Сайто Чикара». Скромная вывеска над зданием всё также возвещала о том, что внутри продолжается обучение и набирают новых учеников, хоть самого мастера нет в живых. Воспоминания нахлынули на бедного юношу с такой силой, что рыданий уже невозможно сдерживать. — Мы можем… зайти? — сквозь слёзы шепчет юноша. — Нет, — извиняющимся голосом доносится в ответ. — И задерживаться здесь мы тоже не можем. Прости, мой маленький. Я просто хотел показать тебе, что дело моего брата не забыто и школа, основанная им, будет и дальше открыта для всех. Я назначил управляющим одного из его близких соратников, который предан делу мастера Чикары. Память о нём будет храниться, пока я жив, и даже после меня. — Спасибо тебе, — неожиданно доносится сквозь затихающие рыдания, когда маленькие пальчики утирают слёзы с покрасневших щёк. — Эта школа многое значила для мастера Чикары… И для меня. — Не говори так. Я вовсе не достоин благодарности. Мою вину перед братом и перед матерю мне никогда не искупить… — Мы оба знаем, кто виноват в его смерти и кто приказал нажать на курок, — горячо и яростно шепчет юноша, сияющими от слёз глазами смотря прямо в лицо мужчине. — Для тебя Чикара — чужой человек, хоть и приходился тебе братом по матери. Но если в тебе тот же огонь мести, что горит и во мне, то, возможно, я подумаю о твоём предложении. Только не торопи меня. — Я привёз тебя сюда не для этого, — серьёзно и тихо шепчет альфа в ответ. — И нисколько не хочу давить на тебя, тем более добиваться твоего внимания через горькие воспоминания. Только знай, что отныне каждое моё действие будет продиктовано не моим эгоистичным желанием, а заботой, прежде всего о тебе… и о моих родных. Мичи всё также смотрит в окно автомобиля, утирая редкие капельки слёз, когда Юдзуру, так и не выключивший двигатель, нажимает на педаль газа, уезжая от места, ставшего для них обоих отправной точкой. Мужчине ещё о многом предстоит подумать, и главным для него было признание, горчащее на кончике языка. Раскаяние давно охватило его сердце, но для исповеди ему всё ещё не хватало духу. Мичи чувствовал, что альфа привезёт его именно сюда. И он сам хотел этого. Но никак не ожидал увидеть на месте обгоревших руин заново возводящийся дом. Под полуденным солнцем шумела строительная техника, сновали многочисленные укладчики, возводя стены, в очертаниях которых Мичи угадывает облик своего родного дома. Глаза омеги снова блуждают, горя огнём радостного волнения, но всё же он непонимающе смотрит на альфу. — Участок я выкупил через подставных лиц, — спокойно объясняет Юдзуру, хоть у самого сердце бешено бьётся от взволнованного вида юноши. — Дом будет восстановлен в том виде, каким ты его помнишь. Он снова станет вашим с… — Юдзуру запнулся, понимая, что чуть было не проговорился: — Станет твоим. — Я… Я не знаю, что сказать, — честно признаётся юноша. — Я не уверен, что смогу там жить. Не уверен, что это место снова может стать моим домом. Но спасибо тебе. Ты удивляешь меня, и в который раз я ошибаюсь в тебе. Только я не знаю, рад ли этому открытию. — Это самое меньшее, что я могу сделать для тебя. И я снова попрошу тебя не благодарить меня. Я был одним из тех, из-за кого этот дом был разрушен. Было бы верхом лицемерия делать из себя героя или благодетеля для тебя. Этот дом всё равно твой, захочешь ты там жить или нет. Прости, но мы посетим ещё одно место. Доверься мне. Мичи лишь кивнул в ответ, последний раз окинув взглядом свой заново возводящийся дом… Всё-таки свой. У омеги руки начинают дрожать, и жар снова хлещет волнами по телу. Этот день однозначно останется в памяти юноши как один из самых волнительных и неожиданных. Юдзуру говорил ещё об одном месте, и в глубине души Мичи понимал, где оно могло быть. И ждал с бешено бьющимся сердцем. На этот раз автомобиль останавливается у входа в парк, и Юдзуру выключает двигатель. Он первым выходит из машины, когда Мичи застывает изваянием в салоне. Весь его вид говорит о глубокой скорби, и прикрытые глаза прячут за ресницами страх. Дверцу приоткрыли. Ему протягивают руку. — Идём, Мичии. Они ждут тебя. Каждое движение даётся юноше с большим трудом, но протянутая рука в очередной раз остаётся проигнорированной. Юноша ступает по мощёной дорожке среди зелени стриженого газона. Мичи знает, что это за парк — это колумбарий, кладбище, которое он сам неоднократно посещал вместе с родителями, дабы помолиться душам предков. Сейчас он снова здесь, и души родных, которые ждут его, — самые близкие и родные. Юдзуру идёт вслед за ним, глаз не спуская с тонкой фигурки с прямой спиной и упрямо поднятым подбородком. Мужчина знает, сколько боли и отчаяния скрывается за этой напускной храбростью — его омега невероятно силён и смел, но также и хрупок. Однако Юдзуру не жалеет о своём решении привести сюда любимого. В глубине души он понимает, что это нужно было прежде всего для самого омеги и для него самого тоже. Оба не замечают ещё одного присутствующего, следующего за ними по пятам. Минги неотступно следит за своим господином и его омегой на всём пути от аэропорта. Этот город всё ещё опасен для Айкава, здесь не будут рады обнаружить незваного гостя, и потому альфа начеку. Минги ловит взгляд хозяина, требующего, чтобы он остановился, дальше они пойдут одни. Телохранитель всё понимает, лёгким кивком соглашаясь с Юдзуру. Пусть маленький омега останется наедине с душами родных. В целой веренице урн с прахом Мичи безошибочно находит семейное место. У Хару Киро не было родных, он рос сиротой в детском приюте, а у Акио были хоть и малочисленные, но родственники. Среди череды знакомых имён и дат юноша первым находит урну с прахом Ичиро, и вся его выдержка летит к чертям, когда он с криком и рыданием бросается к ней. Юдзуру застывает на месте, не в силах остановить истерику любимого. Но, может, так оно и лучше: выплеснуть всё из себя наконец, чем держать в себе столько времени. А омега заходится в рыданиях, обнимая гранитную урну, шепча имя брата. Для него это как вторая смерть родного человека. Всё это время странное чувство жило в душе юноши, словно его родные живы и просто исчезли. Ведь Мичи не видел их обгоревших тел, не видел кремации и похорон… не видел их мёртвыми. А сейчас, среди могил, он остро чувствует горечь потери — его родные умерли прямо здесь и сейчас. Рядом с прахом Ичиро стоит маленькая мраморная урна — Джиро. Прямо позади них ещё две — Киро и Акио, за ними могила дедушек, и ещё могилы… ещё. Кругом прах и смерть. Так получилось, что почти все погибшие на той кровавой помолвке нашли последний приют практически в одном месте, и все знакомые и родные имена и лица с фотокарточек смотрели на омегу одновременно. Бедный юноша, чьё сердце разрывается прямо сейчас от чувства вины и горя, винит себя в их смерти — если бы не он, возможно, они все не собрались бы в их особняке и остались бы живы. — Простите меня, — совсем тихо раздаётся сквозь рыдания. — Простите меня, мои родные. Я виноват перед вами. Папа… отец!.. — Твоей вины в их смерти нет. Даже не смей так думать. Юдзуру вмиг оказывается позади юноши, так что Мичи спиной чувствует крепкую грудь альфы, и дикое желание накатывает — откинуться на сильное плечо и опустить голову на грудь мужчины. Но Мичи делает шаг вперёд, подальше от альфы, пряча заплаканное лицо. — Уходи, — охрипший голос тих, а поникшие плечи дрожат. — Прости, но я не уйду, — альфа преодолевает этот шаг между ними, снова становясь рядом. — Не оставлю тебя, мой маленький. Пусть и поздно, но я дал обещание — не оставлять тебя и оберегать от боли. И я это выполню, потому что таким была последняя воля умирающего! Потому что я люблю тебя!.. — Я тоже любил… Тоже хотел уберечь своих близких, своего альфу от боли и горя. Теперь у меня никого не осталось. — У тебя есть я, а у меня — ты. Мы друг для друга утешение и опора, — мужчина подходит вплотную, мягко и медленно обнимая за предплечья. — Мы друг для друга, Мичи. Юноша обессилен так, что не может вымолвить слова отрицания, и он впервые замечает, что и не хочет говорить. Пусть пока всё так и останется, пусть он пока позволяет себе мягко откинуться на подставленное плечо и прикрыть глаза, вытапливая капли слёз. — Помолись со мной, — шепчет омега, открывая глаза и охватывая взглядом могилы родных. — Помолись за их души, чтобы достигли они Амиды — чистых земель Рая. — Для меня это честь. Пальцы юноши всё же дрожат, когда выводят имена родных на продолговатых табличках чёрной тушью, а руки мужчины держат крепко, не отпускают, порой мягко направляют, когда омега вешает таблички над мраморными урнами. Ладони, сложенные в молитвенном жесте, прижаты ко лбу, что всё время морщится от вновь подступающих слёз, но сквозь всхлипы едва слышатся слова прошения… и прощения. — Молю Великого Духа лишь об одном — чтобы он позволил мне и в следующей жизни вновь стать вашим сыном… Папа, отец, покойтесь с миром.*
Солнце катится к закату, когда вертолёт уносит их из города. Мичи смотрит в окно иллюминатора, как воды залива сменяются волнами моря, выдыхая от усталости. И пусть это малодушный самообман в угоду своему спокойствию, но он делает вид, что ничего не замечает: мягкого пожатия руки, нежного полуобъятия, сладкого аромата и убаюкивающего феромона альфы. Делать отрешённый вид легче, чем признавать волнение сердца и жар тела. Легче сидеть мраморной статуей, не замечая ласкового взгляда и глубокого дыхания мужчины рядом. Легче делать вид, что тебя ничего это не трогает. Да только порывы скрыть труднее, чем мысли, и, когда вновь протянутая рука мужчины неожиданно нашла ответное пожатие, Юдзуру замирает на мгновение, и улыбка незаметно трогает его губы, а сердце неистово бьётся в груди. И всё же он лишь позволяет себе идти рядом, боясь спугнуть то робкое и хрупкое, что есть сейчас между ними. Доверие омеги настолько тонкое, шаткое, что готово рассыпаться от дуновения крыльев бабочки. Но альфа дорожит и этим. Влюблённое сердце подсказывает, что он на верном пути.
