Постскриптум

Новая квартира пропитана запахом неуютной свежести и чистоты, должно быть, уборщица приходила только вчера, нет, позавчера утром. Постельное синее бельё ещё не утратило едва различимый запах стирального порошка, и от него кружится голова, а сфокусироваться на запахе шампуня для волос, которым пользуется Джон, у Шерлока никак не получается. Хочется схватить чужую подушку, вцепиться в неё обеими руками и задохнуться, прижав к лицу так крепко, как только возможно. Во всей квартире царит идеальный, но абсолютно безжизненный порядок: на кухонном столе ни одной баночки, все тарелки убраны в выдвижной шкаф, а приправы, так и нетронутые с момента переезда, покоятся в корзинке, ожидая своего часа. Лишь в небольшой тёмной спальне, — Шерлоку кажется, что Джон уже давно специально задёрнул шторы, и эти стены не видели солнечного света больше месяца, — большое, но жёсткое одеяло, прижимающее тебя к кровати оковами, валяется у изножья кровати, а простынь скомкана, словно кто-то пытался вить гнездо. И вся эта чистота так не подходит военному врачу, что у Шерлока начинается мигрень. Джону ни к лицу эти аккуратные занавески, этот блестящий журнальный столик без единой крошки от печенья, эти невредимые стены гостиной, не слышащие никогда звука пальбы. Его место по-прежнему в захламлённой квартире на Бейкер-Стрит, в их квартире на Бейкер-Стрит. Последняя неделя была не тяжёлой, она была ужасающе невыносимой. Сплошная бюрократия из-за олухов, допустивших вседозволенность Эвр, бессонные ночи в Ярде. Шерлок не мог даже вернуться к себе домой: ремонт их квартиры стоял последним в списке неотложных дел, и ему приходилось ютиться на неуютных, слишком мягких кроватях отелей. Он не может вернуться домой без Джона. Джон сидит на диване и трёт ладонями лицо, пока Шерлок неуверенно крутит в руках конверт с диском. С утра он уже успел сходить за продуктами — что-то ему подсказывало, что если он сам и в состоянии спокойно функционировать без пищи, то Джон явно валится с ног. Он даже не успел снять пальто: зашёл в чужую квартиру и, как только увидел друга, хмуро разглядывающего непонятный конверт, сразу подлетел и аккуратно вытащил эту ненужную вещь из чужих подрагивающих рук. Подрагивающих не столь сильно для поиска седативных, но достаточно для беспокойства Холмса. — Ты уверен..? Ну, я имею в виду, если тебе тяжело смотреть это, а мы все понимаем, что на этом диске, то тебе вовсе необязательно… — Бога ради, Шерлок, заткнись и включи чёртово видео, — Джон жмурит глаза, заставляя Шерлока простоять в неловкой тишине ещё несколько неимоверно долгих, сравнимых с бесконечностью секунд. — Не желать видеть свою покойную жену — не показатель слабости. Это всё, что я хотел сказать. Шерлок достаёт диск из упаковки и вставляет его в дисковод, ощущая непонятную, такую непривычную тревогу. Как только на экране телевизора появляется знакомое женское лицо, он бросает нервный взгляд на друга. Ни единая мышца не дрогнула на лице врача. Он аккуратно отходит к дивану, не решаясь сесть рядом, хотя желание взять Джона за руку растёт в геометрической прогрессии. Шерлок сжимает руки у себя за спиной. — Постскриптум, — от знакомого голоса Шерлоку хочется расплакаться, но он только кусает внутреннюю сторону щеки. «Заставь его спасти себя, сойди в ад, Шерлок», — и от этого почти больно. Не спас, не смог спасти самого доброго, милого, искреннего и чистого человека, своего лучшего друга, Джона Ватсона. «Она думала, что, если ты будешь в опасности, я сразу брошусь на помощь, но я это сделал только после ее слов» — разрушает Шерлока. Разрушило тогда и разрушает сейчас. Болезненная искренность, ужасающая правда, с которой пришлось смириться и проглотить ком обиды в горле. «Почему ты любишь меня? Почему она любила меня? Я предал вас, я подвёл…» Мэри улыбается им с экрана, улыбается так, словно ничего не произошло, улыбается так, словно прощает его. — …я знаю вас обоих. И, если мне придётся уйти, я знаю, кем вы можете стать. Вот оно. Взрыв, или что-то близкое к нему. Сердце предательски пропускает удар. Руки сжимаются сильнее. Такая двойственная, непонятная фраза заставляет Шерлока суматошно обернуться на друга, чтобы увидеть его короткую, беглую полуулыбку. Видимо, Джон почувствовал то же самое. Видимо, Джон подумал о том же самом. «Любовниками» — безмолвно говорила чужая женская лукавая улыбка, словно женщина уже тогда знала, что случится сегодняшней ночью. — Остановите на углу, пожалуйста, — Шерлок устало выдохнул и поправил ворот своего пальто. Он повернулся к Джону, безмолвно спрашивая, в порядке ли он. Джон смотрел в окно, а его рука, сжатая в кулак, была прижата к губам, брови были сведены к переносице. «К чему ты готовишься?» — пронеслось в голове детектива, но он лишь вздохнул и взялся за ручку двери кэба. — К чёрту, постой, — Джон повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. Боль-решимость-одиночество-надежда-мольба-благодарность. Шерлок потерялся и остановился в ступоре. — Ты ещё не устал? Шерлок нахмурился. — Ну, полагаю, спустя несколько суток без сна и еды, именно это слово и применимо к физическому состоянию моего тела. Джон закатил глаза и уселся поудобнее. — Я не об этом. Ты не устал шляться по отелям в поиске ночлега? — Джон, если ты запамятовал после столь напряжённых событий, ничего страшного, я напомню, что нашу, — это слово приятно грело в груди, — квартиру уничтожило на мелкие кусочки посредством взрыва. Иными словами, у меня не остаётся выбора. Хочу я этого или нет, мне приходится ночевать в отелях. — Знаешь, ты иногда неимоверно туп для единственного-в-мире-консультирующего-детектива. Ты мог бы остаться у меня. «Ох. Вот оно что» — Я… — думай, думай, думай, — не уверен, что тебе будет комфортно делить со мной квартиру. — Я делал это на протяжении нескольких лет, поверь, это уже тогда перестало быть проблемой спустя пару дней, — Джон усмехнулся и потянул его за рукав пальто, призывая остаться в машине. Когда они оказались в квартире, первое, что бросилось ему в глаза, — чистота. Он поморщился, но повесил пальто на крючок, разулся и позволил Джону вести себя в нужном направлении. — Стелить тебе на диване после того, как я буквально отобрал у тебя возможность поспать на широкой кровати отеля, было бы кощунством. Займи мою спальню. Не сговариваясь, они легли на одну широкую кровать, и этот момент сравним со взрывами тысячи сверхновых. Они лежали поверх одеяла в одежде, разглядывая потолок, тишина приятно-спокойно давила на грудь, затягивая в сладкую полудрёму. — Знаешь, я… спасибо, — Джон откашлялся, а его голос был непозволительно хриплым. Шерлок прикрыл глаза. Только не замолкай, Джон, прошу, ты знаешь, я не силён в этом, но, пожалуйста, не переставай говорить. — За всё спасибо. За то, что несколько лет назад выдернул меня из рутины, буквально отодвинув пистолет от моего виска. Со мной в жизни случались только две поистине завораживающие вещи: знакомство с тобой и с Мэри. Шутку о вторжении в Афганистан Шерлок решил проглотить, но он был уверен: Джон подумал о том же самом. Потому что Джон усмехнулся. «Не надо, не говори о ней, ты не видишь, как это убивает нас?» «Быть Мэри Ватсон – это единственная жизнь, которую стоило прожить» — отозвалось в голове, и сердце пропустило удар. Окровавленное тело одного любимого человека в руках другого. Последнее действие трагедии. Шерлок привык стирать диалоги из своей головы сразу же, но этот, пугающе болезненный, он запрячет так далеко, докуда только дотянется. Только для себя. Самая сильная пытка, самое ужасное наказание — взгляд Джона, держащего на руках свою мёртвую жену. Мёртвую по его, Шерлока, вине. И, несмотря на это, Джон лежал в паре сантиметров от него, не прикасаясь плечом, но Шерлоку и не нужны были физические доказательства, чтобы знать: Джон всё ещё был здесь. Джон не ушёл, сколько бы боли Шерлок ни причинил ему. «Быть твоим другом, Джон, — лучшая награда для меня» — откликнулось тут же. Мэри делала Джона лучше, а Джон — Шерлока. Великолепное постоянство. — И спасибо, что поехал сегодня со мной. Эта квартира невыносима, — Джон как всегда, боже, как всегда, идеальный и невообразимый, появился вовремя, выдернув Шерлока из бездны, в которую он снова окунулся. — Здесь кругом порядок. Тебе это не подходит. Джон снова усмехнулся и глубоко вздохнул, пока Шерлок боролся с навязчивым желанием взять его за руку. — Да. Я знаю. Не могу засыпать, пока кто-то не играет на скрипке в два часа ночи в соседней комнате. Или пока не слышу детский плач. Но, знаешь, почему-то не хочу привозить Рози сюда. — Где она? — вопрос был брошен так безэмоционально, что могло показаться, словно Шерлок задал его ради поддержания диалога, но судьба маленькой, совершенно удивительной девочки волновала его не меньше судьбы Джона. Не меньше своей, уж точно. В его жизни, кажется, существовало лишь три человека, которых Шерлок был готов опекать ежесекундно. Сейчас осталось только двое. Шерлок гипнотизирует взглядом руку Джона и свою — лежащую в трёх сантиметрах возле. — С Молли. От меня было бы мало пользы последнюю неделю, слишком много дел, ну, ты знаешь. Наверное, я плохой отец. — Не говори так. Это неправда. И ты знаешь, что это неправда. — У неё её глаза, — шёпотом произнёс Джон, и Шерлок всё же коснулся его руки своими пальцами, почти сразу ощутив тепло сухой ладони и — чужую хватку. Их пальцы были сплетены в один нерушимый узел, и эта картина однозначно должна висеть в Национальной галерее Лондона. Первый всхлип ударил по ушам Шерлока через две секунды так оглушающе, что он даже вздрогнул, а, когда за первым послышался второй, он уже обнимал своего друга, свернувшегося в беззащитный комок боли и отчаяния. Джон Ватсон — самый изумительный человек, которого Шерлоку доводилось встречать, непозволительно, чтобы такой добрый, такой сильный, такой невероятный Джон страдал, боль, получившая форму, невыносима. Неправильно-неправильно-неправильно. «Не плачь, Джон, прошу, не уничтожай меня». Он поцеловал его в висок. Джон поднял голову, взглянул в чужие изнеможённые глаза и ткнулся носом куда-то в его щёку. Потом были поцелуи. Аккуратные и такие же отчаянные, хотя Шерлок ненавидел целоваться, и Джон это знал. Знал ещё три года назад, когда паника от действий Мориарти выросла в нескончаемую тревогу и перманентный стресс, который надо было куда-то вылить. Они никогда не говорили о той ночи, но детектив отложил воспоминание о тёплом ровном дыхании спящего врача на своём голом плече в самый сокровенный уголок Дворца памяти, туда, где под ветвями плакучей ивы цветут васильки и колокольчики. Шерлок бы никому никогда не признался, как сильно начинали дрожать его колени, стоило ему вернуться в ту ночь. Сначала была неловкость, потом вынужденное исчезновение на два года, а в конце — семья. «Семья» отзывается эхом в голове под внимательным взглядом женских глаз. «Вы были моей семьёй, Мэри, я бы без раздумий умер за вас». — … потому что знаю, кто вы на самом деле: наркоша, который раскрывает дела ради кайфа, и доктор, который так и не вернулся с войны, — Мэри улыбается им с экрана, и Шерлок жмурится: настолько это невыносимо. Он до сих пор помнит, как просыпался посреди ночи от вопля в комнате сверху. Кошмары о войне, наверное, преследовали бы Джона и дальше, если бы в его жизни не случилось что-то ещё более жестокое, пугающее и тяжёлое. Мэри была идеальной, Шерлок понял это сразу, с первого короткого диалога в ресторане, когда Джон собирался делать ей предложение, — за срыв которого детектив не раз извинялся перед женщиной. Та лишь смеялась. Прекрасный, совершенно очаровательный смех теперь звенит болью где-то в груди, и Шерлок по-настоящему ненавидит это. Мэри была чертовски умна, харизматична и добра. Именно за это Шерлок и ценил её. Именно за это Шерлок и был готов отдать свою жизнь. — … но совершенно не важно, кто вы на самом деле, самое главное — легенда, рассказы, приключения. — А я всегда говорил, что вести блог — идиотская идея, — Шерлок тяжело дышал, едва сумев забраться в кэб. Джон сбоку только усмехнулся и поправил куртку, за которую цеплялись журналисты. — Брось, мы оба понимаем, что ты ловишь от этого кайф. — От чего «этого»? — детектив презрительно сморщил нос и уставился в окно. — От популярности. Люди любят тебя. И в признании того, что тебе нравится это, нет ничего постыдного. И, кстати, не смей говорить, что тебе не нравится, что я пишу. — Ты пишешь обо мне исключительно бред! — не выдержал Шерлок и повернулся к другу. Джон рассмеялся и покачал головой. — Людям интересно знать, какой ты на самом деле. — Этого никто никогда не узнает, — он закатил глаза. — И снова ошибка. Уже узнали, — Джон лукаво улыбнулся и бросил взгляд на детектива. — Бред. Ну и кто же? — Мы с Мэри. Возможно, Майкрофт, миссис Хадсон, Молли, Грэг… — Кто? — детектив непонимающе нахмурился. — Бога ради, Шерлок! — Джон расхохотался. — Тебе только кажется, что ты закрытый и непробиваемый, но на самом же деле ты — открытая книга. Возможно, на иностранном языке маленького государства с населением в пять сотен человек, но нужно лишь выучить язык — и вуаля. Шерлок закатил глаза и снова уставился на серые пейзажи Лондона за окном. Самое глупое — Джон был прав. И Шерлок это знал. — … существует последнее убежище для тех, кто отчаялся, кого не любят, кого преследуют, последняя апелляционная инстанция для всех. Шерлок не выдерживает и садится на диван, бросая беглый взгляд на друга, спрашивая «можно ли?». И Джон сам берёт его за руку. «Прошу, давай вернёмся, прошу тебя, Джон, я никогда не молил тебя, но сейчас ты, снова сидящий в своём кресле напротив меня, записывающий в блокнот детали нового глупого дела, — мой личный рай». Они зашли в пустую гостиную, миссис Хадсон что-то неустанно, но обеспокоенно спрашивала, Шерлок отвечал скорее по инерции. Боль затуманивала разум, но единственное, последнее, что держало его на плаву, — взгляд Джона Ватсона. Непреодолимая злость отчаявшегося человека, потерявшего веру в этот мир. Шерлок должен был быть сильным ради него, ради мужчины, который столько раз спасал его от самого же себя. Пусть даже его собственная душа крошилась в пыль, он был обязан быть сильным. Предательство. «Мэри, не знаю, что на тебя нашло, но позволь… помочь» — эхо выстрела, очередной прилив боли. — Сперва я хочу выяснить, — Джон злился так, что его тону ужасались даже стены, — неужели все, кто мне близок и дорог, психопаты? Шерлок взглянул на Мэри. Сколько боли, невыносимой боли… — Джон, ты подсел на определенный образ жизни, — слова сами слетали с его губ. Говорить, говорить, говорить, главное не затыкаться, главное не позволить им увидеть свою слабость. — У тебя аномальная тяга к риску и всему, что с ним связано. Так что ж удивительного в том, что женщина, которую ты полюбил, вписывается в эту схему? — он протяжно выдохнул, взгляд Джона смягчился, осталась лишь эта горечь, которую хотелось выжечь пламенем, забрать её всю себе, как будто собственное сердце не разрывалось от невыносимой тоски. — Но в ней не было ничего такого, — Мэри поджала губы, и Шерлок заметил, что женщина едва сдерживала слёзы за маской непробиваемого спокойствия. Словно отважный заяц, затаивший своё дыхание, уверенный в своей скорой неминуемой гибели. Боже, ему самому хотелось лечь на пол и разрыдаться от стресса. — Почему она такая? Детектив неотрывно смотрел на друга. «Как бы я хотел знать, Джон, как бы я…» — Потому что ты её выбрал. Он прошёл мимо, убедив Джона не поддаваться эмоциям. Самое трудное — отключить все сантименты, заставить сердце замолчать, а разум — работать. Ноги подкашивались, и он заставил себя взглянуть на Мэри. Такую красивую, такую весёлую, такую идеальную, идеальную для Джона, идеальную для этого мира. «Сделай это, Мэри, сделай, расскажи всё, от начала и до этого дня, сделай это ради вас, ради Джона, ради того, кого мы оба любим». Мэри разрывала его сердце, как никто другой. Слепой болван, он должен был догадаться раньше и не поддаваться глупым, таким глупым чувствам. Его руки мелко дрожали, и он уже тогда чувствовал, что потерял её. Потерял одного из самых близких людей. Потерял свою подругу. — …когда жизнь становится слишком странной, слишком невозможной, слишком пугающей, всегда остаётся последняя надежда, — Джон сжимает его руку и откидывается на спинку дивана, тяжело сглатывая вязкую слюну. Шерлок буквально может слышать чужие мысли, нет, чувства, а кольцо на руке врача обжигает его пальцы. Больно. Сердце рвётся на кусочки, а душа мечется в панике, пытаясь прильнуть к единственному источнику света — такой же потерянной, умирающей, гниющей душе доктора, навсегда застрявшего в Афганистане. — …когда всё летит к чертям, остаются двое мужчин, сидящих и рассуждающих в запущенной квартире, как будто они всегда там были и всегда будут. Джон вернулся из больницы с пакетом из магазина в руках. Бросив взгляд на тревожно-спокойного Шерлока, сидевшего в своём кресле с закрытыми глазами, доктор открыл холодильник и вскрикнул, вызывая у детектива лёгкую улыбку. — Это… твою мать, это что… лягушки?! Шерлок, я тоже здесь живу! — Я проводил эксперимент, — явно нехотя ответил мужчина, не открывая глаза. — Эксперимент?! Как быстро меня схватит удар? Бога ради, давай купим тебе отдельный холодильник! — Я думал, ты уже перестал удивляться, мм… неожиданным находкам в нашем холодильнике. Джон только закрыл дверцу и сел в своё кресло, чувство голода явно испарилось за секунду. Он взял кружку Шерлока с пола, — всегда так делал, когда не было ни сил, ни желания готовить свой кофе; Джон удивлялся отсутствию всякой брезгливости детектива, даже не подозревая, что Шерлок поражён не меньше, — и уже хотел сделать глоток, как дрогнул. — Это… — … глаза, да. Была интересна реакция органических тканей с кипятком. — Так, всё, ты не можешь больше сидеть без дела, я понял, — он наклонился и, закатив глаза, достал свой телефон из кармана халата Шерлока. — Я, кстати, искал его весь день, в следующий раз хотя бы предупреждай. От неожиданного прикосновения Шерлок вздрогнул и открыл глаза, уставляясь на друга. — Что ты делаешь? — Звоню Грэгу, у него точно должно быть что-нибудь для тебя. — Кому..? — Бога ради, Шерлок! — Джон расхохотался, и Шерлок лишь улыбнулся. Врачу вовсе необязательно знать, что детектив готов каждый раз вычёркивать имя Лестрейда, чтобы слышать чужой звонкий смех. Шерлоку хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. — …самые лучшие и самые мудрые мужчины из всех, кого я встречала, — Джон тяжело вздыхает и поворачивает голову на друга, приободряюще улыбаясь, — мои мальчики с Бейкер-стрит: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. Экран гаснет непозволительно быстро, Шерлок даже не успевает понять, сколько они уже сидят в гостиной, заполненной болезненной тишиной. — Ты… эй, приятель, ты чего? — чужой голос звучит слишком горько, и детектив вздрагивает, чувствуя, как его затягивают в объятия. Он запоздало понимает, что плачет: только когда ткань рубашки Джона под его лицом становится мокрой. — Мне… не хватает… её, — он жмурится, выдавливая из себя по слову, впервые признаваясь в своей слабости, в своей боли потери. — Я знаю, дорогой, я знаю, тише… тише… — в чёрные волосы зарываются аккуратные пальцы, мягко поглаживая кожу головы и перебирая пряди. — Это бред, — Шерлок резко отстраняется, ровно садясь на диване, и отворачивает голову в сторону, спешно вытирая надоедливые слёзы. — Я знаю, что тебе больнее, я не должен был… говорить это. Не сейчас. И не тебе. Я должен быть сильным ради тебя, — и это, пожалуй, самая искренняя вещь, которую Холмс говорил в своей жизни. Джон кладёт свою руку на его плечо. — Ты глупый, ты знаешь? — в голосе болезненная усмешка. — Боль неизмерима, это неподвластно даже тебе. Я понимаю, тебе сложно принять это, но есть вещи, которые ты не понимаешь, пока не столкнёшься с ними лицом к лицу, и это нормально, это абсолютно, слышишь, нормально. Она была твоей семьёй, и я даже не думал о… боже, родной, я должен был заметить раньше, я имею в виду, я и заметил, но не думал, что ты до сих пор… — Джон протяжно выдыхает и зарывается носом в чёрные кудри. Кажется, даже целует в висок, и это — самая очаровательная, самая восхитительная вещь в мировой истории. — Не прячься от меня, Шерлок, не сейчас, прошу тебя. Не когда всё, что у нас осталось, — мы сами. У нас общая боль, Шерлок. — Прости меня. — Что? — Прости меня. Ничего этого бы не случилось, если бы не я. Джон берёт его лицо в свои ладони, заставляя наконец посмотреть на себя. Он прижимается своим лбом к другому, и Шерлоку кажется, что из него вытягивают душу, разбивают его сердце на куски и топчутся по осколкам. — Я прощаю. Давно простил. Потому что Мэри бы тоже простила, Шерлок, — он целует его в лоб, и Шерлоку хочется завопить, но вместо этого он лишь жмурится и выдавливает из себя такое тихое: — Возвращайся ко мне. Джон молчит, и Шерлок чувствует, как спина под его ладонями напрягается. — На Бейкер-стрит невыносимо без тебя, я не могу… не могу спать, зная, что тебя нет в соседней комнате, зная, что утром ты не сделаешь нам чай, зная, что… что ты ушёл. Джон отстраняется и снова заглядывает ему в глаза. — Разве могу я отказать Шерлоку, мать его, Холмсу?