вселенская кукла

— Ты слышишь? Дарь? Слышишь? — шепотом многоэтажек, разлетаясь в ночи. — Ты идиот, спи. — Слышишь? — он слишком навязчив для мраморной куклы, тебя пугает внезапное озарение. — Рахим. Опять кошмар? — Не слышишь. — он будто в пространстве стен теряется, пока ты пытаешься вытащить его жалкую душенку из полусна. Бесполезно. Через несколько минут он спит крепчайшим сном во Вселенной, а ты остаешься без ответа на еще одну ночь. *** А солнце бликует в закате так мило, что хочется закатить глаза к небу и стоять так дольше вечности, и пусть дома ждут неравнодушные. Плевать. Апатия берет верх и ты падаешь на ближайшую скамейку бедной улицы, вдыхая морось теплых лучей, забывая о горьком пиве в пакете, приникая к теплу беглого лета. Рахим обрывает трубку где-то в одной из Вселенных, от нервов кусая пальцы, а ты слишком устал от его странностей, от его отклонений. Хоть вы и дружите миллион световых лет, хоть он умолял не задерживаться, хоть ты обещал быть рядом — сейчас слишком сильно хочется быть сукой, бросить все и, блять, свалить в туман. Ты встаешь со скамейки через секунду, зная весь этот сюжет и воображая слишком явно последствия спектакля тряпичной куклы. *** Тебе бы отвезти его в психушку и сдать не возвращаясь. Он бьет кружку в психозе и суется подбирать стекло голыми белыми руками. Он от нервов расчесывает костяшки до крови, отказывается заматывать бинтом. Он от кошмаров просыпается каждую ночь, скулит побитой собакой, бормочет глупый, еле разлепляемый в тишине сумрака бред. Он знает, что у него ебаное расстройство, ебаная шиза не по-детски, ебаная крыша набекрень, но помощь ему не сдалась, он слишком сильный для этого. Ты вздыхаешь с тяжестью Вселенной на плечах, размыкая сухие обветренные губы, он смеется внезапно так истерично и с вызовом, что хочется набить ему ебало. Нельзя. Больных не бьют. Даже по любви. *** — Дарь.. — ты из другой комнаты срываешься, с другого конца города, из другой Галактики. — Дарен, мне так.. Хуево, наверное? — у него глаза, как у обдолбанного, буквы заплетаются в словечки с трудом, он едва смыкает губы, постоянно из облизывая от нервяка. — Д-дарен.. Помоги. — и буква «и» тянется через весь Млечный Путь, ускоряясь от порывов блудного ветра. — Поспи. Тебе станет лучше. — отрезаешь, не слушая. Знаешь, что скажет эта тряпичная кукла дальше, знаешь, что снова бросишься выполнять сиюминутные желания, избегая истерики, знаешь, что путь к разрушению Вселенной уже проложен. И ты идешь укладывать его в постель, как ребенка, что боится кошмаров, — ах да, он и есть этот ребенок, — и он смеется почти осознанно, почти цепляется ломанными руками, как наркоман в свое самое тяжелое время, почти смиренно накрывает свое мягкое и кукольное тело тонким одеялом звездного неба. Ты вздыхаешь с облегчением, когда не слышишь судорожных бормотаний про вечность и голоса на протяжении еще одной ночи. *** Ты сидишь на подоконнике, и для тебя Вселенная ничего ровным счетом не стоит. Весь мир — сплошная игра в одни ворота, а ты — игривая пешка в самом дешевом борделе мира и гусняво поешь колыбельные. Ты — никому не нужный астероид солнечной системы и глупо-наивно бежишь исполнять требования тряпичной куклы. Грустное диско грустного города в твоей черепной коробке. Быстрое течение нескольких световых лет в секунду. Больное чувство одиночества под пленкой кожи. — Ты слышишь? Слышишь-слышишь? Я верю, Дарь, слышишь! — и тебе больше не хочется спасать его от шепота далеких звезд и планет, от бреда многоэтажек, от трепета мраморного холода на белых щеках. От него самого.