Подобно ангелу: прощение.

— Осипова Виктория Александровна, двадцать восемь лет. Ножевое ранение в области живота. — Ничего себе у нее кровотечение... — с ужасом воскликнула Ариана-интерн, выпученными глазами смотря на алую свежую кровь, которая текла по брюшной полости — и на нож, что остриём был воткнут в живот, будто серпом. — Привыкнешь. Если, конечно, хочешь остаться здесь. Ты ведь будешь видеть такое ежедневно, — с олимпийским спокойствием заметила Нина, за столько лет работы в Склифе уже привыкшая к суетливой рутине и к самым необычайным пациентам. — Итак, ножевое ранение, пациентка в бессознательном состоянии, — констатировала Шеина, мельком рассмотрев лежащую на каталке. — Что мы делаем в первую очередь? Ариана настолько ужаснулась зрелищем перед собой, что даже не заметила, как Шеина, скрестив руки на груди, прожигает ее суровым взглядом «недовольной учительницы». И, наконец, немного придя в себя и осознавая, что перед ней стоит заведующая отделением в ожидании, что она хотя бы что-то предпримет, вместо того, чтобы стоять с выпученными глазами и раскрытым ртом, девушка, заикаясь и ужасно неуверенно, ответила: — Наверное, мы... везём... её... — Да пока Вы, дамочка, приходите в себя от крайне кошмарного увиденного и думаете, что делать, пациент уже умрёт, — свирепо произнесла Марина, вне себя от недовольства и гнева из-за непозволительного промедления в срочном деле. — Сегодня получаете ноль баллов. Это неотложная хирургия, — здесь нет времени на тщательные обдумывания и на созерцания пациента с испуганным взглядом, ну ей-богу. Дима-интерн разговаривал с родственниками одного из пациентов, но уловил суть разговора «коллеги» и «начальницы», и решил вывести подругу из весьма неловкой ситуации. И, едва взглянув на пациентку, он ловко и убеждённо вставил: — Мы везём её на КТ. — Превосходно! Получаете четыре балла, — Шеина улыбнулась, пустив лёгкие аплодисменты. Ариана горела от стыда, обиды и негодования, поэтому поспешила удалиться. Дима же, уже свыкшийся с высокомерием и обидчивостью своей подруги, пожал плечами. — Дима, везите на КТ. Нина, вызовите Брагина, — раздала указания Марина. — Что бы мы без Вас делали, Марина Сергеевна, — тепло проговорила Нина. — только благодаря тому, что Вы наводите здесь порядок ежедневно, отделение ещё не умерло. Губы Марины растянулись в широкой улыбке. — Да не преувеличивайте, Ниночка. Без нас всех ничего бы не было. Марина прибыла в смотровую, и Брагин уже осматривал пациентку. — Что показало КТ? — Повреждение внутренних органов. Виктория пришла в сознание, и невнятной речью попросила, попытавшись встать: — Пожалуйста... отпустите меня домой... я должна сейчас быть там. И она сделала ещё одну попытку встать. — Тихо, тихо! — остановил её Брагин. — Уважаемая, Вы прибыли в отделение неотложной хирургии в очень тяжёлом состоянии — у Вас ножевое ранение, — Шеина говорила спокойно, ясно и разборчиво, чтобы до сознания пострадавшей дошла суть. — Скажите: вы помните, что случилось? — Послушайте... мой брат — он наркоман, и ему срочно нужны были деньги. У меня не было такой суммы, поэтому он совершенно случайно... — на одном дыхании рассказала пациентка, тяжело дыша. — Конечно, конечно, — «случайно»... Знаем мы таких, — недоверчиво парировала Марина Сергеевна. — У нас сегодня родители приезжают из Италии. У мамы сердце очень больное, и я не хочу её волновать. Пожалуйста... отпустите. Рану я сама обработаю. Я отказываюсь от операции. — Марина, нужна срочная операция. Иначе она не доживёт даже до завтрашнего дня. — Да какая к черту операция, Олег?! Пациентка отказывается, надо звонить родственникам, — почти прокричала женщина. — Нет у нас на это времени! Пациентка умрёт! Надо готовить операционную без её согласия — она потом сама же нас благодарить будет за то, что не послушали! — По протоколу мы не имеем никакого права оперировать пациента без его на то согласия. Поэтому операция исключена до тех пор, пока сюда не приедут родственники, — продолжала дискуссировать Шеина. — Марина, я категорически не согласен. Мы готовим операционную, и это не обсуждается, — заключил он. — Я — заведующая отделением, если Вы забыли, и я в моих полномочиях запретить Вам делать эту операцию. — А я, как опытный хирург и видевший много таких случаев, имею право один-единственный раз действовать не по протоколу, — в его тоне сочился гнев. Брагин не привык принимать отказы в том, что «итак очевидно», как казалось. — Хорошо. Я позову Михаила Иосифовича! Надеюсь, хоть он объективно посмотрит на ситуацию и вразумит Вас, — заявила Марина, скрестив руки на груди, будто пытаясь припугнуть хирурга своим заявлением. — А давайте! Я уверен, он будет того же мнения, трезво оценив состояние пациентки, — с лёгкой ухмылкой произнёс Олег. Марина поднималась по лестнице и проходила длинным, полным идущих людей туда-сюда коридором. Она не привыкла к пренебрежению её мнением, как заведующей отделением, поэтому испытывала крайнее негодование, возмущение, гнев и недовольство. Подходя к кабинету с надписью «Главврач — Бреславец Михаил Иосифович», женщина была абсолютно уверена, что коллега разделит её мнение и правоту и несогласие с Брагиным. Шеина почти бесшумно постучала и, не дожидаясь «Да-да; входите», вошла. На неё посмотрели два взора — привычный, родной, полный тепла и благосклонности, — и совершенно чужой, грубый, неприветливый, возмутительный, выражающий ледяное высокомерие, — тёмноволосая и черноглазая, статная дама, с высоким лбом, со словно картинными бровями и длинными ресницами, пронзительными глазами; на шее — ожерелье с изумрудным камнем, а на обеих руках — вульгарные золотые украшения, особенно подчёркивающие собственное достоинство и важность. — О, я вижу, у Вас гости, — чувствуя себя третьей лишней в этой компании, робко произнесла Марина. — Что случилось, Мариночка? Говори, — непринуждённо и нежно вопросил Бреславец. Шеина хотела было что-то сказать, но незнакомка, подняв бровь и явно выражая презрение, — ведь ее только что неприемлемо перебили от диалога, не дала ей этого сделать, сказав властным сопрано: — У нас с Михаилом Иосифовичем сейчас весьма важная беседа, и Ваше присутствие здесь несколько неуместно. Заведующая отделением никак не ожидала столь грубого и неприличного отношения от совершенно незнакомого человека, и, наверное, ей следовало удалиться, но она будто ждала каких-то действий со стороны коллеги. Бреславец, как человек спокойный и неконфликтный, снисходительно взглянул на собеседницу, однако тотчас оспорил только что сказанное ею: — София Альбертовна, перед Вами — заведующая отделением — Шеина Марина Сергеевна, и я полагаю, что она пришла по очень важному вопросу, поэтому я предлагаю уделить ей пару минут, а после мы с Вами продолжим. — Что ж, я в ожидании, — не менее холодно и меркантильно, гостья сделала одолжение. — К нам прибыла пациентка, у которой серьёзное ножевое ранение в брюшной полости, повреждены внутренние органы; сама прибывшая наотрез отказывается от операции. Олег Михайлович настаивает на ней. Я же утверждаю, что по протоколу мы не имеем никакого права делать операцию без согласия пациентки, и надо позвонить родственникам, — а мой коллега говорит, что времени на это совершенно нет. В результате тщетной дискуссии я предложила попросить объективного мнения у Вас. И вот поэтому я здесь. Мужчина со вниманием выслушал Марину, и мягко начал было: — Мариночка... София Альбертовна, бесстрастно послушала Марину Сергеевну, и, удвоив порцию чаши яда вместо банки сладкого мёда, перебила главврача: — Послушайте, это какой-то детский сад, ради которого Вы нас отвлекаете, — и, прищурившись на бейджик Шеины, добавила: — Начальник медицинской службы не может самостоятельно, без вмешательства главврача, решить элементарные проблемы? Чаша терпения Марины утратила даже тень остатка, и женщина немедленно вышла из кабинета, хлопнув дверью. Смена Шеины давно подошла к концу, и, надев коричневый кожаный плащ, она уже собиралась выходить из отделения; но вдруг её окликнул Хромов: — Так, что там с пациенткой? Что сказал Михаил Иосифович? — Да идите вы все к чёрту, и делайте, что хотите. Беспрестанно моросил дождь, судорожно нанося на заасфальтированные дороги бисер; с могучих, величественных деревьев грациозным вальсом падали оранжево-красные конфетти. Обычно Марина шла неторопливо, наслаждаясь живописностью осенних великолепий, и ее нисколько не смущал дождь, и она не спешила распахивать зонтик, считая дождь отдельной, особенной роскошью данного сезона; но сейчас хотелось поскорее дойти до уютного убежища, чтобы всецело погрузиться в бездонное море раздумий и анализа недавного инцидента. Женщина протянула ключи в замочную скважину, и через мгновение наконец попала в квартиру. Жилище было довольно просторным, освещенным и уютным. Марина аккуратно расположила промокший плащ на батареи ванной комнаты, после чего направилась в кухню. Из самого высокого деревянного шкафа кухонной гарнитуры Шеина извлекла французское лекарство — бутылку красного полусухого вина — кажется, оно было куплено не так давно, судя по этикетке — и было подготовлено на знаменательный случай. Видимо, сейчас было самое время. Добрая часть содержимого бутылки водопадом оказалось в бокале. Она всегда подавляла горячее желание погрузиться в раздумья скопищем документов, требующих тщательного изучения; однако сегодня навязчивые мысли, воспользовавшись не самым приятным инцидентом, поглотили Марину полностью. Ярко светила белая луна — словно огромный фонарик — и звёзды прятались в её тени, укутываясь в свинцовое небо. Шеина стояла у окна, подносила бокал с бордовой жидкостью к губам, и любовалась небесными красотами, охваченная безмятежными волнами эйфории. Марине подрезали крылья, которые дарили незримую надежду, веру и... любовь; ангела, что присутствовал всегда — и в пожар, и стужу — окружили демоны и бесшабашно забрали в своё логово. А может, — и не было блаженных крыльев? Может, всё было лишь иллюзией? Может, она, словно умалишённая, поддалась жестокой игре судьбы — сладостному самообману и жадно выпила яд, приняв за восхитительный нектар? Может быть, следовало отдаться порыву эмоциям и суровым препятствиям жизни, и, подобно Анне Карениной, броситься под поезд, не надеясь справиться с безысходностью с приобретением надёжных крыльев? А может... вовсе не стоит ожидать счастливого финала своей истории, как в добрых и наивных романах? Никто не может дать ответ, предпочитая ожидать, пока вершитель судеб сделает свой ход, создавая шах и мат. Вот уже второй бокал опустел. И снова наполнился. Казалось бы, мгновение назад совершенно свежие мысли, — и те начинали туманиться. И только луна, словно путеводитель, оставалась неизменной... ...Внезапный звонок в дверь вывел из тумана. — Кого принесло сюда на ночь глядя?! Я же никого не жду... К удивлению, речь её оставалась полностью внятной и разборчивой. Марина открыла дверь. Перед ней предстало лекарство от всех недугов, счастье, необретенное сквозь мучительные, долгие годы; финал, страстно ожидаемый любви в конце истории. Может, — это сам вершитель судеб? Она приятно усмехнулась, пытаясь показать недовольство, но её взгляд выдавал обратное — торжество, радость, ликование. — Слушайте, ну это уже крайняя, наивысшая степень бестактности. — Марина, позволь мне войти, — ласково попросил Михаил Иосифович. — Проходите, проходите, — с притворным возмущением пролепетала она, — это даже забавно: сначала Вы поощряете грубость и непристойность постороннего человека, даже не слушаете меня, а потом заявляетесь ко мной домой в столь поздний час. Мужчина, добросовестно выслушивая претензии женщины, повесил чёрное пальто и фуражку, и прошел на кухню. — Мариночка, я вижу, ты расслабляешься, — немного посмеявшись, заметил он, рассмотрев всю кухню, и первым бросился в глаза бокал, наполненный лекарством и стоящая подле нее «упаковка». — Да после Вас и Вашей дорогой гостьи другой исход неизбежен, — женщина пыталась выдавить грубые выражения, однако из этого получался только сарказм. — Мариночка, позволь мне несколько пролить свет в ситуацию, — и он присел за стол. — Мне даже интересно. Я вся во внимании, — взяв бокал с подоконника, Марина присоединилась к мужчине, сев напротив. — Можно мне тоже? — бросив взгляд на оставшуюся на подоконнике бутылку, попросил Бреславец. — Да пожалуйста. Шеина взяла второй бокал. Через мгновение оба сидели с наполненными хрусталями. — София Альбертовна — директор очень крупного ресторана, — начал он, соприкасая губы с стеклянным сосудом. Немного отпив, мужчина продолжил: — И я пригласил её к себе на действительно важный для меня разговор. Я забронировал для нас стол — через неделю двадцать пять лет с того дня, как мы с тобой познакомились. Количество клиентов превышает максимум, и я едва успел освободить место для нас. Мы с ней — давние знакомые, поэтому она все же нашла одно свободное место. Однако... я признаю, что она говорила с тобой в неприемлемом тоне. Дело в том, что я не мог ее упустить: ресторан считается одним из самых лучших в плане меню. Я очень хотел сделать тебе приятный сюрприз, заодно немного отвлечь от работы; но, видно, перестарался... И исполнить то, что мы не смогли сделать тогда, много лет назад: ты отказалась, а я не предпринял попытку уговорить тебя... Мариночка, пожалуйста, извини меня. У неё был взгляд, полный удивления и... стыда. Стыда за то, что она так глупо, так нелепо смирилась с отсутствием ангела и не попыталась вырвать его из лап демонов. Она сама оборвала свои крылья. Недосказанность. Она виной всему. — Ну, знаете ли... такие серьезные переговоры следовало бы вести за пределами работы, — и, немного смягчившись, последовало заявление: — Но извинения приняты. Мужчина облегчённо выдохнул. Прощание ощущалось зарождением чего-то нового, пока неизведанного, пересадки растения, уже неспособное расти на одном месте, на другой участок. — Завтра София Альбертовна извинится перед тобой — она уже поняла, что не имеет никакого права разговаривать с тобой в таком тоне. — О нет, не стоит, натерпелись мы уже от этой дамочки. — Ну, раз заключен мир, я предлагаю прогуляться по ночному городу, — томно произнёс Бреславец, вставая из-за стола. — А знаете, я согласна, — и правда нужно освежить мысли. Надев красный кожаный плащ и жёлтую беретку, Шеина последний раз взглянула на себя в зеркало, риторически проговорила стоящему у двери Михаилу Иосифовичу: — Ну что, идём? — Идём. Зажжённые в полумраке фонарики, словно люстры, освещали окрестность; фонтан весело плескался водой, словно передавая образ бескрайнего моря через ракушку. — Здесь прекрасно, — отозвалась Марина. Взор мужчины был нацелен на женщину, чьи глаза сверкали от восхищения ночными красотами. — Правда красиво? — она встретилась с его улыбчивым взглядом и недоумевающе вопросила: — Что? — Присядем на скамейку? Они присели на скамейку; Марина ожидающе смотрела на него. — Как бы ты отреагировала, если тебе признались в самых нежных чувствах? Явно не ожидая такого вопроса, женщина замешкалась, но через мгновение неуверенно ответила: — Ну... смотря кто. Но, конечно, обрадовалась бы. — А как ты отреагируешь, если я скажу, что тону в твоих лучистых и отражающих рай глазах? Может, это сон? Может, это демон в облике ангела, пытающийся напоить ее ядом? — Шутка удалась. Очень смешно, на самом деле, — она посмеялась, видимо, не до конца уловив суть только что сказанного в её адрес. Он приблизился к её уху. Сейчас шёпот казался громче всего. — А это не шутка. Я люблю тебя, Марина. И уже утопаю в твоих глазах, — слова сами вырвались из сердца, которое уже не могло таить их в себе. Это слишком болезненно. Жизнь слишком истерзала. Вот оно — пристанище ангела. Она забрала его из мерзкого логова демонов. Бесы сдались. По щекам потёк ручеёк. Ручеёк радости, счастья. Самой главной слабости. — Ты чего? — Я ждала этого двадцать пять лет, со дня нашего знакомства, — поделилась женщина. — Двадцать пять лет мое сердце терзают те же чувства. Ноша наконец перестала сдавливать всё её существо. Бреславец чутко стёр с щёк Марины слёзы и бережно коснулся нежных губ своими. Мёд победил яд. Финал удалось дописать самостоятельно. Стая ангелов победила бесов. Весь мир остановился. Ночь горела пылким огнём. Есть только они вдвоём. Её голова покоилась на его плече. Он обнял и лелеял любимую. Два белых мотылька, самостоятельно освещающих себе путь, — они нашли тёплую обитель, умиротворение, покой, счастье... любовь и надежду. О, мой любимый, Мой незаменимый; Ты только меня не покидай, Прошу, ада врата не открывай, Твое присутствие пьянит меня больше, Чем любое в мире пряное вино. О, мой ненаглядный, Ничего нет в этом мире для меня Слаще и желаннее тебя, Даже ром; Ты — мой секрет, мой дом, Ты — моё сокровище, Ты — мой амулет, Ты — рая объект.