У зеркала два лица

      — Сначала? — хрипловатый голос в тишине пробирает Незуко до костей, он заставляет сжаться и начать, наверное, молиться, потому что не реагировать нельзя, а, всё же, как реагировать правильно — непонятно. Хоть всё это и не впервые.       Незуко комкает одеяло, прижимая его к груди.       — Всё могло кончиться давно, — бросает она, следя за одевающимся Санеми. Тот покраснел, спешит, так резко застёгивает ширинку, что, вроде, отмечает Незуко, его нельзя использовать повторно. К сожалению. И тут же задаёт себе вопрос: к сожалению ли?       Незуко переводит взгляд на своего Санеми. Он… такой непроходимый дурак, что — её.       Санеми стоит, всё сверкает на неё глазами цвета мрачного безмолвного и бесконечного моря и резко разворачивается и вылетает из комнаты, минута, слышится глухой стук о стену, Незуко сжимает зубы, чтобы не кричать от боли его и её удара, медленно на левой руке начинает алеть синяк. Она встаёт, взглядом заставляет одевающегося остановиться и выходит в коридор.       Вот он, её Санеми. Белые пряди упали на лоб, руки сжаты в кулаки, а по левой руке струится кровь.       — Санеми.       А он всё думает, за что. Что же, блять, он сделал в том мире такого грёбанного, что в этом ему дали её, как смысл жизни. Мир, где семь миллиардов людей, выбрал для него истинной половиной — её, ту, с которой боль, любовь — на двоих.       Он почти слышит, как судьба заливается хохотом, загибается от смеха, держась за живот.       — Санеми…       Он стоит неподвижно, упёршись взглядом то ли в угол, то ли в стену и молчит. Так устал говорить.       — Санеми.       Он качает головой и быстро открывает и закрывает входные двери. В его голове пульсирует мысль, что, Боже, это конец. Слава Богу, конец. Он больше не вернётся в эту квартиру, больше не будет смотреть в её глаза, которые напоминали ему звёздное ночное небо из-за яркого блеска в них. Никогда больше так не будет.       Незуко всегда, думает он, хотела, чтобы он ушёл. А он всё оставался. Он драл её душу, изменяя, заставляя её сердце выпрыгивать из груди, когда он не возвращался неделями домой, внушал ей желание умереть, потому что говорил о том, что система — ничто и он никогда не подчинится — только он будет выбирать, кого любить.       Так почему надо было столько терпеть, вот в чём вопрос.И ответ — простой.       Потому что она его любила.       И сейчас Незуко смотрела на того парня, который прошёл в кухню, налил чай и переключал телевизор.       — Тебе не надоело, а, Незуко?       Незуко сидела, смотря в окно, куда-то дальше, чем черта горизонта.       — Нет, — бросила она, отталкиваясь и вставая. — Тебе пора.       Он покачал головой, но ушёл.       Незуко посмотрела в потолок. Санеми… что ещё ей надо сделать, чтобы он ушёл? Или на этот раз у неё получилось.       Незуко прошлась по кухне. В её глазах давно не отражалось ничего такого, что бы граничило с чувствами — ни к себе, ни к кому-то. Она не заметила, как прошло несколько часов. Наверное, было около пяти утра, а она всё так же в растянутом свитере Санеми, с растрёпанными волосами и в руках ледяная чашка остывшего шоколада.       Незуко чуть не споткнулась, когда услышала щелчок и хлопок двери.       — Санеми… — выдохнула она, изучая лицо. — Санеми… — и не устала повторять. И как знакомо, верно — хотеть кинуться к нему, заставить остаться… и заставить уйти.       Он смотрел куда-то сквозь неё. Он ненавидел себя, как, наверное, она ненавидела его, но всё же, он вернулся.       — Незуко, — тихим голосом, отчего-то ломающимся. — Незуко, я просто хочу понять, — он облизнул пересохшие губы. — За что это всё?       Незуко качала головой, а он спрашивал снова, она сжимала и разжимала кулаки, не отвечая, а Санеми не переставал задавать вопрос.       — За что. За. Что.       Она опустила голову.       — Незуко, столько времени впустую? Только Незуко, да, система не работает, но знаешь, где она, всё же, работает превосходно? — Санеми поднял руку, показывая синяк, и он знал, что у неё такой же. — Дело в том, что, что бы ни было в твоей голове — на двоих, — он сделал к ней шаг. — Скажи мне, что ты… — Санеми сглотнул, и невероятно тихо договорил. — Ненавидишь меня.       Незуко прикусила губу.       — Я ненавижу.       Он всегда отскакивал, как от удара хлыстом, а сейчас рассмеялся. И Незуко услышала невероятную лёгкость в этом его смехе. И подняла на него глаза.       — Тогда почему, скажи мне, всё внутри у тебя — а тогда и у меня — всё скручивается узлом и тридцать тысяч игл прошивают тело насквозь? — Санеми покачал головой. — Ненависть это? Ненависть? — Санеми сделал шаг к ней. — Я уйду, слышишь? Как ты и хотела, Незуко, но скажи мне всё. — Санеми покачал головой. — Всю грёбанную правду, которую ты скрываешь в своей голове.       Незуко впервые ударила его. Маленьким кулаком в грудь.       — Я каждый день молилась, чтобы ты ушёл, — глухо, с каким-то рыком, сказала. — Ты не должен быть здесь.       — Но я здесь, — Санеми схватил её руки в свои.       — Да, — впервые за долгое время из её глаз катились слёзы, и стекло этих же глаз разлеталось на ошмётки, оголяя всё, оказалось, существующие, но скрытые чувства, раздевая её всю. — Да, ты наконец здесь…       Сколько было бессмысленных постановок измен и вымышленных любовниц. А сколько было потрачено время на легенды, сколько ночей было проведено на сумках на вокзалах, чтобы только она думала, что он с кем-то. В голове не укладывалось.       Незуко говорила сквозь слёзы, сквозь настоящую стену слёз. Наверно, она надеялась, что он не услышит ничего, но он прекрасно всё слышал.       — Я ненавижу, — она остановилась, постаралась выбраться из его чертовски сильных объятий. — Себя. За то, что ты достоин кого-то лучше.       А Санеми снова привлёк её к себе.       Что такое статус в современном обществе? Или что такое рамки того, за что нельзя выходить? И для чего нужны правила?       Он сжал её в руках.       — Для меня существуешь ты, Незуко, — прошептал он куда-то в её макушку. — И если ты вышвырнешь меня, у меня не будет самого себя, Незуко. Тогда я буду достоин, возможно, всех вещей мира, только это всё бесполезно без тебя, Незуко.       Она качала головой.       — И я поражаюсь, как ты могла этого не понимать. А главное, как я сам этого не понимал…       Статус в современном обществе. Богатые, бедные классы населения. С семьями и нет, с ногами, руками и без них, все и всё разное, только существует система.       И если ты попадаешь в эту систему, то всё — на двоих.       И остаётся только после неправильных мыслей о богатой семье, о деньгах, о более успешном образовании, шептать «люблю» и уже задыхаться на двоих этим «люблю», а не дешёвым «ненавижу». И остается сжимать руки друг на друге сильнее и сильнее, сердца колотиться всё громче и громче, а поцелуям становиться всё глубже и глубже.        А ещё появляется смысл жить. Смысл просто любить. И верить в общее завтра.       А ещё повторять вновь и вновь.       — Люблю… — но уже вдвоём и на двоих.