Чертознай

      — Барин в гостиной ожидают-с… Пожилая женщина в платье прислуги, приняв у посетителя тяжелое зимнее пальто, коротко кивнула в сторону освещенной двери, повернулась и тихо растворилась где-то среди заполнявших коридор теней. Полковник Варфоломеев провёл ладонью по волосам и неторопливо направился в сторону гостиной. Мог ли он еще третьего дня, спешно выезжая из Петербурга, угадать, что путь его приведет в итоге сюда — в Москву, в большой и солидный доходный дом на Ильинке? С человеком, проживавшим здесь, Варфоломеев не виделся уже давно и к новым встречам не стремился, но нужда научит калачи есть. Тогда, более двух лет назад, полковник в последний раз пытался завлечь хозяина дома в своё ведомство. Благо к делам службы Варфоломеева, щекотливым и опасным, сей господин неоднократно имел касательство. Но каждый раз ухитрялся неведомым образом пройти по краю, скользнуть по лезвию — всегда останавливался за полшага до того, чтобы накрепко увязнуть в делах Службы Охраны Государя. Стоило попытаться привязать его к себе покрепче, хотя бы за одно только это качество. А оно было далеко не единственным… И момент казался Варфоломееву подходящим: его знакомца как раз выперли в отставку, которой тот, как понимал сам полковник, отнюдь не желал. Но, выслушав предложение начальника Службы Охраны Государя, свежеиспеченный отставник отказался сразу, вполне вежливо, но непреклонно. «В моем ли почтенном возрасте к новой службе привыкать, Владимир Николаевич? Ровесники в плюшевых тапочках у печки сидят, болячки лелеют, внуков нянчат… Я тоже так хочу». «Так у вас и внуков нет, Михаил Модестович! — с усмешкой напомнил ему полковник. — Да и болячек, вроде бы, тоже». «Тапочки есть. Ненадёванные, — собеседник сощурился добродушно, точно сытый кот. — А что до внуков… Раз своих нет, то чужим я точно в няньки не гожусь. Покой Империи охранять — увольте-с. Для этого у вас и без меня нянек хватает, да каких! Радзиевские, Городецкие, Новиковы… Голубая кровь, бархатная книга! И вдруг — Мишка Кривошеин. Торгашеский сын, разбойничий внук. Перед Государем неудобно…» «Скромничаете, Михаил Модестович, — улыбнулся полковник. — Перед Государем мы все равны». «Перед Богом мы все равны, господин полковник, — лениво поправил его Михаил Модестович. — А перед Государем… Тут уж как получится. Я, пожалуй, воздержусь от близкого знакомства с делами вашей службы. Тем более, что Государей я уже двоих пережил и, знаете, предсказано мне было, что еще столько же переживу». Выражаясь подобным образом, господин Кривошеин явно испытывал терпение начальника Службы Охраны этого самого Государя, но полковник остался невозмутим. Не первый фрондер и циник в его окружении, видал он вольнодумцев и похлеще… Делали бы дело. Вот это Михаил Модестович определённо умел. Но за все время знакомства ключика к нему полковник так и не подобрал, и чиновник московской сыскной полиции так и не стал настоящим «человеком Варфоломеева». Остался типичным котом, что гуляет сам по себе. За долгие годы службы Кривошеина не сумело обломать даже собственное твердолобое начальство: ругало периодически, без большого запала, мелочно зажимало чины и представления к наградам, благо к ним Михаил Модестович был равнодушен… Но ссориться всерьёз — Боже упаси! И, глядя в угольно-чёрные глаза, глава всемогущего ведомства тоже решил, что уговаривать, а тем более уламывать господина Кривошеина он не станет. Михаил Модестович его покладистость оценил. Когда раскланивались вежливо на прощание, обронил, что хоть и стал ныне частным лицом, всегда готов помочь, буде возникнет такая надобность. Как частное лицо.       Намёк господина Кривошеина полковник тогда понял правильно — привлекаться к делам службы Охраны Государя Михаил Модестович намеревался лишь в том случае, если это будет интересно ему самому. Два с лишним года такой надобности у полковника Варфоломеева не возникало, но в нынешней ситуации обратиться было более не к кому. Владимир Николаевич взглянул на потрёпанный чёрный бювар в своей руке и на миг плотно сжал губы. Согласилось бы только… частное лицо. — Мое почтение, Михаил Модестович, — промолвил он, на миг останавливаясь на пороге небольшой, но довольно-таки роскошной гостиной. — Рад встрече. — И вам доброго здоровья, Владимир Николаевич, — хозяин неторопливо поднялся ему навстречу из глубокого кресла. — Проходите, прошу вас. За три прошедших года господин Кривошеин почти не изменился. Впрочем, он мало менялся все те десять с лишним лет, что полковник был с ним знаком. Разве что седел понемногу. Но, выбелив до последней волосинки когда-то смоляную шевелюру, старость лишь лениво мазнула сединой по усам и бородке, после чего, казалось, утомилась и на всё остальное махнула рукой. Морщин не прибавлялось ни на лице, ни на руках, и проницательные чёрные глаза оставались яркими. Глядя в эти жгучие глаза, полковник очередной раз мельком спросил себя — сколько же лет Михаилу Модестовичу? По официальной метрике был он ровесником самого Варфоломеева, но метрике почему-то не верилось ни на грош. Хозяин жестом пригласил Варфоломеева ко второму креслу, стоящему у изящного малахитового столика. Полковник шагнул к креслу и на миг замер — уютно свернувшийся в кресле пушистый рыжий кот смотрел на него, прищурившись, и места уступать явно не собирался. Но на негромкое укоризненное хозяйское «Фалафей!» ответил коротким мявом и с кресла спрыгнул, обиженно махнув хвостом, устроился на ковре неподалеку, по-прежнему разглядывая полковника. Взгляд, что у кота, что у хозяина, был одинаково непроницаемый и спокойный. Словно в дом каждый день являлись начальники Службы Охраны Государя и были тут гостями привычными. — Чаю, полковник? — гостеприимно спросил хозяин. — Намерзлись, поди. Или покрепче чего предложить? — Не стоит покрепче, Михаил Модестович, — тонко и устало улыбнулся полковник. — Я ведь не забыл, как капитан Судаков, хлебнув однажды из вашей фляжки, потом двое суток пролежал в полном ошеломлении. А пробудившись, такие байки про чертей рассказывал — куда там господину Гоголю! Хозяин дома взглянул на него с деланным возмущением. — Капитан Судаков, если мне не изменяет память, тех чертей каждую субботу по столу сапогом гонял. Заметьте, совершенно без моего участия. Но виноват почему-то Михаил Модестович со своей фляжкой! Чаю-то хоть выпьете, Владимир Николаевич? Варфоломеев кивнул в знак согласия. Чаю было бы неплохо, тут хозяин был прав. В вагоне поезда, привезшего полковника нынче вечером в первопрестольную, было холодно, как в склепе. Даже подремать толком не удалось. Бархатное кресло, словно подслушав его мысли, окутывало приятным покоем. Полковник окинул рассеянным взглядом гостиную. Вкусы хозяина за прошедшее время тоже не изменились. Обстановка комнаты совершенно не вязалась со старым холостяком, полицейским, вышедшим в отставку в невеликом чине коллежского асессора, но чувствовал он себя среди екатерининской роскоши совершенно естественно. И обыкновение Михаила Модестовича объяснять свое пристрастие к наборным паркетам и старинной золочёной мебели привычками молодости вовсе не выглядело шуткой: порой даже самому Варфоломееву московский сыщик казался выходцем из какой-то иной эпохи. Не седина это, а пудреный парик с косичкой, и широкие плечи облегает не модный кургузый пиджак, а что-то из былых времён… Сейчас рука сожмётся на золоченом набалдашнике трости и глубокий голос бархатисто спросит: «Хотите прозреть грядущее, господин начальник Тайной Канцелярии?» Благо карты — вот они, на столе. Старая колода с потертыми краями и потемневшей от времени рубашкой определённо была полковнику знакома. Право же, в этом доме и безо всяких фляжек постоянно мстилось… всякое! Полковник досадливо потёр уставшие глаза и со вздохом произнёс: — Не удивлены, вижу, моим визитом, Михаил Модестович. На картах нагадали? — А как же, — чуть улыбнулся тот, аккуратно собирая карты в резной футляр. — Фалафей Варежкин с утра уж так намывался, так намывался, явно гостей намывал. Я и раскинул картишки. И выпал мне визитёр из казенного дома. Едет дорогой длинною, везет весть… — тут он на миг прервался, словно бы задумавшись. Полковник хозяйский тон решил поддержать: — Добрую или недобрую? Михаил Модестович усмехнулся, погружаясь в своё кресло с резными подлокотниками: — Весть-то? Интересную, скажем так. А если без шуток, Владимир Николаевич, то телеграф пока еще работает исправно. И телеграмма о вашем прибытии обогнала вас всего на пару часов. Так что вы правы, визиту вашему я не удивлен. Бесцветная прислужница внесла поднос, расставила на столе вазочки и розетки, налила горячий чай в большие фарфоровые чашки. Чай хозяин дома предпочитал отменных сортов и очень крепкий, это полковник еще по прежним временам помнил. — Чему я удивлен, так это месту, откуда ваша телеграмма пришла, — продолжил Михаил Модестович, неторопливо поднося чашку к губам. — Признаться, я тот Затонск и на карте-то не сразу нашел. Хотя и не так далеко, казалось бы, почти соседи. И что же творится в Затонске, что вы вдруг решили почтить его своим присутствием? Варфоломеев взглянул на него остро. Умел его собеседник, как писал небезызвестный Козьма Прутков, «зрить в корень». И за три года, проведенные вроде как в полной праздности, не разучился. — Много всякого происходит, Михаил Модестович. Прямо не знаешь, с чего и начать. — Тогда давайте с конца, — усмехнулся собеседник. Полковник чуть было чаем не подавился, настолько реплика эта соответствовала его собственным мыслям. — Ну что ж, — медленно проговорил он, ставя чашку обратно на блюдце. — Два дня назад бесследно исчез начальник затонского сыскного отделения, Яков Платонович Штольман. Вы его знали, Михаил Модестович? По делам его собственной конторы эти двое не встречались, это он мог сказать с уверенностью, но сыщицкий мир тесен… Однако хозяин дома, подумав, покачал головой отрицательно. — Не имел чести знать… А вам, Владимир Николаевич, позвольте полюбопытствовать, что за интерес в том господине Штольмане? Ну, пропал. Издержки рода занятий, так сказать, — хозяин дома поставил свою чашку, откинулся в кресле, устраиваясь поудобнее, и глянул на полковника с непонятной усмешкой. — Смею только предположить, что хороший сыщик был. Плохие обычно не исчезают бесследно. — Очень хороший, — сухо подтвердил полковник. — Дело в том, что господин Штольман помимо своей основной работы выполнял в Затонске одно мое поручение. — А-ааа… — протянул Михаил Модестович с невыразимым ехидством. — И пропал? Бедолага… Полковник слегка пожал плечами. Как-то иначе реагировать на подобные заявления он отучился давным-давно. Да, работа на контрразведку ни в какие времена не была синекурой, но Варфоломеев никого не втягивал в дела своей конторы силком. Просто к Штольману он в своё время сумел найти подход — в отличие от Михаила Модестовича. — Надеюсь, вы не приехали, чтобы мне предложить поработать в Затонске над вашим таинственным поручением? — насмешливо спросил собеседник. — Увольте. Другого орла из вашего же гнезда посылайте, у вас их не счесть. А за этого не беспокойтесь — к весне под снегом найдут. Dulce et decorum est pro patria mori… Черные глаза блеснули внезапно и странно, заставив Владимира Николаевича внутренне вздрогнуть. Но эмоции следовало оставить на потом. Прежде всего — дело. — Возможно, исчезновение Якова Платоновича не связано напрямую с моим поручением, — невозмутимо, как ему казалось, заметил полковник, напрочь игнорируя пробежавший по спине холодок. — В последнюю неделю в Затонске скрутился весьма занимательный клубок. Варфоломеев сделал очередной глоток чая, отставил чашку и, подняв с колен свою папку, протянул её собеседнику. — Здесь материалы по одному из последних дел Штольмана. Взгляните, Михаил Модестович. Думаю, это вас заинтересует. Господин Кривошеин чуть помедлил, глядя на полковника остро, но всё же протянул руку за бюваром. Неторопливо извлёк из футляра очки в тонкой золотой оправе, открыл папку и с несколько деланным недоумением вытащил из неё потрепанную газету. — Михаил Модестович, это подождёт, — поспешил пояснить полковник. — Ознакомьтесь сначала с самими бумагами. Местная пресса вам понадобится, пожалуй, лишь в том случае, если само дело вас заинтересует. Бывший сыщик, не слушая его, с интересом развернул газету. — «Над Затонском сгущается мрак. Наш город словно в эпицентре тайфуна, черной воронки…» — прочитал он с чувством. — Какой слог! Хотите сказать, что в эту воронку угодил и ваш пропавший порученец? Судя по дате, сей опус увидел свет еще до его исчезновения? — Незадолго, — сухо подтвердил полковник. Хозяин дома, невзирая на его предупреждение, продолжил читать газетную статью. То ли увлёк его стиль затонского прощелыги-журналиста, как его там — Ребушинского? — то ли действительно заинтересовала история пропавшего начальника уездного сыска и все обстоятельства, что к ней прилагались. Варфоломеев снова взялся за чашку с чаем, испытывая смешанные чувства. Собственно, именно на это полковник и рассчитывал, направляясь сюда: что не покинули бывшего следователя чутье сыскаря и охотничий азарт. Помощь господина Кривошеина была ему необходима. Но только в одном аспекте. Насчет остальных Варфоломеев испытывал сомнения, стоит ли посвящать в них отставного сыщика или нет. Слишком непредсказуемой натурой был Михаил Модестович. Но никаких вопросов тот пока не задавал — покончив с газетной статьёй, вытащил из папки остальные бумаги и теперь изучал их задумчиво. Владимир Николаевич прикрыл глаза, на мгновение расслабляясь в уютной глубине кресла. С одной стороны, личная поездка сюда, в Москву была тратой драгоценного времени. В деле английской шпионской сети счёт шёл уже не на дни — на часы. Но, с другой стороны, некоторые затонские события и персоналии навели полковника на мысли, подтвердить или опровергнуть которые мог только бывший московский сыщик. Если Варфоломеев угадал верно — это будет еще один ключ к нужным людям и их делишкам. Если нет… Что ж, придётся списать всё на странное совпадение. Странностей в деле и так было хоть отбавляй. Нынче утром его нагнала секретная депеша, что один из людей Штольмана ожидает его в Петербурге. Наверняка не с пустыми руками. Но где же сам Яков Платонович? Продолжает охранять Брауна, спешно покинувшего Затонск? Прячет его от тех, кто взялся за дело после смерти Разумовского? Судя по судорожным и бестолковым метаниям Увакова, английский химик от них ускользнул и задачей Штольмана, в таком случае, будет доставить мистера Брауна в Петербург, под крыло Варфоломеевского ведомства.       Разговаривая вчера с барышней Мироновой, он, пожалуй, не сильно покривил душой, заявив, что Штольмана уже нет в Затонске. Но вот сам разговор оказался преждевременным: Анна Викторовна, хоть и потрясённая, измученная всем пережитым, не спешила отдаться под защиту Службы Охраны Государя. И, пожалуй, не стоило упоминать, что о необыкновенных способностях госпожи Мироновой он узнал от Якова Платоновича. Этим шагом Варфоломеев надеялся расположить барышню, но ход оказался неправильным. Не тогда ли в глазах девушки вспыхнуло недоверие? Поняв это, Варфоломеев не стал пускаться в длительные уговоры и объяснения, попросив лишь обдумать его предложение. Никуда барышня Миронова от него не денется, и рано или поздно её редкое дарование окажется в распоряжении службы полковника. Если Анну Викторовну не соблазнит возможность отыскать пропавшего возлюбленного — а после визита в Затонск полковник не сомневался в характере отношений барышни и сыщика, — то все одно, столь необычной девушке, с её судьбой и даром, очень скоро сделается в Затонске неприютно и тесно. Особенно учитывая, что там нет больше Штольмана, а есть лишь горькие воспоминания о нём. А дальше полковник, без сомнения, сможет уговорить госпожу Миронову применить свой дар на службе Отечеству. Спиритизм, будь он наукой или мистикой, нынче был в большой моде, и полковнику приходилось уже встречаться с медиумами. Попадались среди них обыкновенные шарлатаны, встречались и люди, которые действительно что-то могли и умели, но, судя по донесениям его затонской агентуры, талант вчерашней гимназистки превосходил их все на две головы. Дар, вне всякого сомнения, странный, но непознанное полковника Варфоломеева никогда не страшило. Беспокоила его разве что невозможность подобные способности контролировать, но он не сомневался, что сумеет найти подход к Анне Мироновой. При всей своей незаурядности, она была всего лишь молодой девушкой из маленького сонного городка, неискушенной в людских интригах. Но всё это могло подождать. Барышне надо успокоиться и принять разумное решение, а самому Варфоломееву — разобраться с насущными делами. Дождаться Штольмана или каких-то известий о нём. Вряд ли опальный сыщик рискнёт появиться открыто, учитывая выписанный на его имя ордер на арест. Убийство князя и обвинения против Штольмана были неожиданным и сильным ходом. Похоже, Разумовский, когда-то принёсший немало пользы «английской партии», теперь сделался помехой. Возможно, решил выйти из игры и начать собственную? Так или нет, но кто-то очень могущественный нажал на все рычаги, дабы разом убрать с доски и князя и Якова Платоновича. Потребовать попросту отменить этот злополучный ордер оказалось не во власти полковника. Конечно, были в распоряжении Варфоломеева силы и более могущественные, но к ним, как к помощи олимпийских богов, нельзя было прибегать слишком часто. Штольмана можно и должно уважать за принципы и профессионализм — но со своим характером он смертник. Не сейчас, так немногим позже. Даже последние полтора года жизни он получил по счастливому билету, взяв у судьбы взаймы: сам полковник был уверен, что Разумовский не промахнётся, и даже, помнится, начал продумывать варианты действий на этот случай. Цинично? Возможно, но полковник давным-давно запретил себе слишком задумываться над такими вещами. Пусть всё идёт своим чередом. И с ордером на арест тоже. Всё ж таки зла Якову Платоновичу полковник не желал: если Штольман жив и объявится, то за здорово живёшь засадить его в Петропавловку Варфоломеев не позволит. Прежде всего, это не в его собственных интересах. Есть ведь и другие варианты… «А за этого не беспокойтесь — к весне под снегом найдут…» Варфоломеев поморщился. Это говорил профессиональный цинизм, следовательский опыт Михаила Модестовича или?.. Злые шутки, на которые господин Кривошеин был мастер, оборачивались неприятной правдой гораздо чаще, чем хотелось бы. Но такой исход, к сожалению, теперь тоже виделся возможным… Не считая дела с английской шпионской сетью, Яков Платонович даже в заштатном Затонске ухитрялся впутываться в истории довольно мрачные. Навроде того дела, что полковник привёз сюда, в Москву… — Значит, адепты Люцифера? Звучный голос хозяина вырвал Варфоломеева из полудремотной задумчивости. Владимир Николаевич приоткрыл глаза и встретился взглядом с отставным сыщиком. Тот отложил бумаги в сторону и смотрел на главу Охранки изучающе. Полковник со вздохом выпрямился в кресле. — Так они себя называют, Михаил Модестович. На этот раз. Я так понимаю, вы тоже узрели в этой мерзости нечто знакомое? — Узрел, — коротко бросил Кривошеин. Черные глаза на миг показались полковнику двумя дырками в ад. — Труба пониже, дым пожиже… на нищих перешли? А в остальном всё то же. Дело Меркурьева. То самое, что у меня забрали в Петербург три года назад вместе с самим Меркурьевым. Значит, его догадка оказалась верной — раз сам Кривошеин узнал приметы своего старого дела. Сейчас наступал самый сложный момент. Знает ли Михаил Модестович о том, что случилось дальше? Если не знает — точно не обрадуется.       Сборище мерзавцев, гордо именовавших себя Ангелами Тьмы и практиковавших ритуальные убийства, Кривошеин выслеживал месяц по всему Замоскворечью. В устроенной им тогда облаве самозваные Ангелы полегли почти все. Потом поднялся страшный шум, когда среди трупов и арестованных обнаружилось несколько разгульных отпрысков вполне почтенных московских семейств: дело забрали в Петербург, началось внутреннее расследование — сыщик от него отбился и отбил своих людей, но вряд ли он следил за дальнейшей судьбой тех, кто не попал на мушку городовым. Тем более, что через несколько месяцев после той истории полицейское начальство нашло какой-то мелкий, но весомый повод и, воспользовавшись им, турнуло Кривошеина в отставку. Внимательно наблюдая за собеседником, Варфоломеев неторопливо произнес: — Возможно, вам это неизвестно, Михаил Модестович, но Меркурьев тогда на каторгу не пошёл. Некий высокопоставленный чин из Департамента Полиции приложил к тому все усилия, как видно, решив, что этот тип может быть ему полезен. — Не знал. — отрывисто бросил отставной сыщик после недолгого молчания. В бархатном голосе отчетливо чувствовалась горькая насмешка. — Ну, так что же? Вы, полковник, радеете во благо отчизны, и упомянутый вами некий высокопоставленный чин занят тем же. Как видно, он посчитал, что от Меркурьева будет больше пользы в его ведомстве, чем в Нерчинске, с тачкой. Но вы, господин полковник, как я понимаю, были с этим согласны. Раз не сочли нужным вмешаться прямо тогда? — Людская молва несколько преувеличивает всесилие нашего ведомства, — сухо заметил Варфоломеев. Он предполагал, что такой исход дела Михаила Модестовича несколько заденет, но все же надеялся на понимание с его стороны. Кривошеин ведь не вчерашний гимназист с головой, набитой романтическими бреднями. — Я не могу вмешиваться во все дела Полицейского Департамента. — Но могли бы сообщить мне о таком исходе дела. Просто в порядке любезности, — сквозь зубы процедил Кривошеин. Взгляд чёрных глаз сделался тяжёлым. Словно не глава всемогущего ведомства сидел перед ним, а проштрафившийся околоточный. Варфоломеев испытал секундное раздражение, но тут же подавил его и только развёл руками с несколько сокрушенным видом. — Михаил Модестович, я не придал этому особого значения. Хотя должен был, признаю. Всё-таки ситуация была неординарная. Дело Меркурьева было серьёзное и… грязное. Даже тому… той персоне, о которой я упомянул, пришлось приложить немало усилий к тому, чтобы его вытащить. Теперь, по прошествии времени, меня несколько удивляет — зачем ему понадобился этот доморощенный слуга дьявола? Какой-то дурацкий выбор, право слово… Михаил Модестович, ничего не отвечая, только плотнее сжал губы и — дело небывалое, — отвёл глаза. Определённо, у отставного полицейского были какие-то мысли на этот счёт, но делиться ими с главой Службы Охраны Государя он не собирался. Впрочем, самого Варфоломеева они мало волновали. Главное, что сложившаяся ситуация не оставила Кривошеина равнодушным. Это было единственное, на что полковник мог надеяться — что отставному сыщику окажется важно довести давнее дело до конца. Судьба Империи вряд ли волнует господина Кривошеина. Это не Шилов и не Штольман. — Михаил Модестович, буду говорить без околичностей, — полковник выпрямился и, положив руки на стол, устремил на собеседника пристальный взгляд. — Я предполагаю, что последние недели в Затонске под видом Адептов Люцифера куролесил именно Меркурьев с очередной шайкой. Прошу вас, помогите мне это подтвердить — или опровергнуть. Один ваш ответ помог бы нам выйти на истинных предателей Отечества. Если этот самозваный Магистр — действительно Меркурьев, то его присутствие там напрямую связано… со всеми остальными событиями. А послать этого типа в Затонск мог только его куратор. И я буду точно знать, кто именно в Петербургском Департаменте Полиции играет на другой стороне. Кривошеин сидел, о чём-то мрачно задумавшись, упершись локтем в подлокотник и положив подбородок на руки. — Этот ваш Магистр… Как я понял, от доблестной затонской полиции он ушел, — произнёс он наконец. — И где он теперь — Бог весть. Вы предлагаете мне заново его ловить по всей Империи, чтобы своими глазами убедиться, Меркурьев это или нет? — Ловить вам его вовсе не обязательно, — живо возразил полковник. — Кто-то же его видел. Вы хорошо знали Меркурьева — и в лицо, и по приметам. Какие-то мелкие сошки всё-таки попались, наверняка они смогут вам подробно описать своего вожака. Михаил Модестович, это действительно важно. Если эти поклонники Сатаны действуют не сами по себе, а посланы… тем, о ком я думаю, поимка их и их главаря становится делом первостепенным уже для моего ведомства. Там найдётся, кому этим заняться. Услышав это, господин Кривошеин желчно покривился. — А если этот Магистр не Меркурьев — стало быть, искать его не нужно? — Нет, но в этом случае предоставим это дело местной полиции, — полковник улыбнулся обезоруживающе. — Уверен, они справятся. — Я вижу, как они справились, — Михаил Модестович покосился на бумаги на столе. Усмешка его стала ядовитой. — Последнее донесение — о том, как вашего бравого порученца нашли связанным у них в подвале. Вы полагаете, к его окончательному исчезновению тоже причастны адепты Люцифера? — Не могу отрицать такую вероятность… — вздохнул полковник, размышляя, стоит ли поведать отставному полицейскому еще кое-какие детали дела. Наконец решил, что стоит.       К оккультным практикам Михаил Модестович относился особо. Тогда, три года назад, в Москве орудовали банды и пострашнее, имевшие на совести куда больше жертв, но сыщик прицепился именно к Ангелам Тьмы с их дурацкими ритуалами во славу Сатаны и месяц буквально рыл носом землю в попытках достать всю шайку разом. Да и о других похожих случаях полковнику было известно. Чем именно руководствовался Кривошеин, гоняясь за доморощенными сектантами, Варфоломеев не знал, да и знать не особенно хотел — но сейчас нужно было попытаться этим «особым отношением» воспользоваться. На какие мысли наведёт отставного следователя известие о том, что они пытались и могут вновь попытаться использовать в своих ритуалах особу с даром в качестве не то жертвы, не то — Господи, какая дремучая чушь! — проводницы в Ад? Варфоломеев снова удручённо вздохнул. — Возможно, Яков Платонович действительно погиб от их рук, тогда затонской полиции придётся тяжело, конечно, — промолвил он озабоченно. — Хотя, по моему мнению, далеко от Затонска Магистр ордена Люцифера не ушёл и не уйдёт. Меркурьев он или нет — но он действительно свихнувшийся фанатик. Самый настоящий адепт Сатаны… В городе же остался один человек, которого он крайне заинтересован использовать в своих целях. Где бы этому злополучному сатанисту найти еще одного медиума? — Медиума? — Кривошеин вопросительно вскинул брови. — Хотите сказать, Владимир Николаевич, что вы всерьёз отнеслись к этой писанине? — и он кивнул на небрежно сложенный «Затонский Телеграф». — Я привык всерьёз относиться к самым необычным вещам, — предельно сухо обронил Варфоломеев. — Вам ли не знать? А Анна Викторовна Миронова, несмотря на свою молодость — истинный и сильный медиум. Подтверждено множеством свидетелей и… инцидентов. Этот самозваный Магистр фигляр, и трюки его дешёвые. В любом бродячем цирке с цыганами вам покажут вещи и похлеще. С другой стороны, кто может сказать, что произойдёт, если в его грязные дела окажется втянут человек, по-настоящему одарённый? Кривошеин внезапно выпрямился, и от пристального его взгляда Варфоломееву на миг сделалось не по себе. Обычно это казалось маской. Старательно выставляемой напоказ маской любителя пустить пыль в глаза, якобы причастного высших тайн. И многие, знакомые с Кривошеиным, были убеждены, что ничего настоящего в ней нет. Артист, шарлатан. Граф Калиостро московского сыска. Да и сам Варфоломеев поначалу записал Михаила Модестовича в одарённые лицедеи — пока не оказался пару раз вместе с ним в ситуациях… не совсем ординарных. Когда вокруг вдруг начинала твориться форменная чертовщина, от которой умудрённого жизнью Варфоломеева бросало в дрожь почище, чем в детстве от страшных сказок господина Гофмана. Сыщик Кривошеин, правда, каждый раз делал вид, что он тут ни при чём. Может быть, так оно и было. Всему можно было найти рациональное, земное объяснение… Вот только коллеги по московскому сыску за глаза не называли Михаила Модестовича иначе, как Чертознаем. — Что произойдёт? Да ничего, — внезапно жестко усмехнулся Кривошеин. — Могу вас заверить, что, кем бы ни был ваш Магистр, Люцифера он не вызовет. Хоть с медиумом, хоть без. Вот уж это волновало полковника меньше всего. На это есть попы — и сам господин Кривошеин, с которым, по мнению некоторых особо впечатлительных, упомянутый Люцифер пьёт по вечерам водку. Так и хотелось сказать: «Вам виднее», но Варфоломеев сдержался и откликнулся несколько желчно: — Душевно рад. Хлопот и так полон рот, только вот дьявола не хватает на вверенной мне территории… Чертознай вдруг улыбнулся издевательски, отчего на Варфоломеева повеяло холодом. — А он уже здесь. Просто вы не верите в это, Владимир Николаевич. Для вас это всё пустые слова. Хотя я вас понимаю. После змеиного клубка при дворе нашего хранимого Богом Государя, в котором вы вынуждены копаться по долгу службы, дьявол вам уже глубоко безразличен. Это вы меня сейчас пытаетесь уговорить, изображая глубокую озабоченность делами нечистого на Земле. Ладно, считайте, что уговорили. Я съезжу в Затонск.