Тени Аррана

Тени Аррана

Тивиан проснулся от того, что по его щеке ползла крыса. Он не дернулся, не закричал - годы жизни в портовых трущобах научили его беречь каждое движение. Медленно, стараясь не дышать, он сжал пальцы и резко смахнул грызуна на гнилые доски пола. Крыса пискнула и скрылась в щели между прогнившими половицами. Утро в Арране начиналось с вони. Сначала приходил запах гниющей рыбы с рынка у Старого дока — едкий, но привычный, как дыхание самого Аррана. Он смешивался с ароматом свежеспиленного дуба, который грузили на корабли у причала, и солоноватым ветром, несущим обещание далёких земель. К полудню, когда солнце пробивалось сквозь пелену облаков, город преображался: свет играл на мокрых камнях мостовой, выхватывая из серости резные деревянные фасады трактиров, чьи вывески — в форме якорей, китов и трезубцев — скрипели на ветру. Да, дым из сотен печных труб стелился сизым покрывалом, но он же напоминал о тепле очагов, где пекли хлеб и варили похлёбку для тех, кому повезло меньше. Да, в переулках пахло медью — но это был не только запах крови. Там, где сходились тенистые улочки, блестели на солнце медные фонари старинной работы, а на стенах домов ещё сохранилась мозаика времён королей-мореходов: волны, чайки, корабли с алыми парусами. А вечером, когда волны начинали биться о каменные волнорезы, Арран наполнялся музыкой. Где-то в порту играли на волынке — звук, грубый и тоскливый, но такой же живучий, как сам город. Где-то смеялись дети, гоняя по мостовой деревянные кораблики. И даже крысы, шуршавшие в подворотнях, казались частью этого странного уюта — вечного танца жизни и тлена, который за века стал душой Морли. Тивиан потянулся к своему убежищу — узкой щели под массивной дубовой лестницей на втором этаже старого склада. Это место он нашел полгода назад, когда спасался от городской стражи, и с тех пор оно стало его крепостью. Склад, когда-то принадлежавший китобоям, теперь стоял полуразрушенный, но все еще крепкий — толстые балки из мореного дуба, пропитанные солью и временем, не поддавались ни ветру, ни дождям. Под лестницей, между каменной стеной и массивными ступенями, образовалась ниша — достаточно глубокая, чтобы вытянуться во весь рост, и достаточно скрытая, чтобы никто не догадался, что здесь кто-то есть. Он обжил это место: Пол был устлан старыми мешками из-под кофе и шерсти — они не давали холоду проникать снизу. Стены он кое-как завесил обрывками парусины, чтобы сквозняки не выдували тепло. В углу лежала свернутая в рулон циновка — подарок старой рыбачки, которая иногда подкармливала его в обмен на помощь с сетями. На самом видном месте — если, конечно, можно было назвать "видным" этот укромный угол — висел ржавый крюк, на котором он хранил самое ценное: нож с костяной рукоятью (выменянный у матроса на пару серебряных пуговиц), кусок мыла (украденный у торговца из Дануолла) и потрепанную книжку — "Морские сказания Гристоля", которую он подобрал на пристани и перечитывал в долгие ночи, когда не мог уснуть. Здесь пахло старым деревом, морской солью и чуть-чуть — кисловатым ароматом сушеной рыбы, потому что под половицами все еще застряли чешуйки от давнего груза. Но это был его запах. Здесь было безопасно. По крайней мере, так казалось. Один старый моряк когда-то сказал ему, что крысы не селятся там, где спят кошки. Вот только кошек в этом районе не водилось уже лет десять. Он вылез из своего укрытия, потягиваясь и чувствуя, как хрустят позвонки после ночи на досках. Доски. Когда то они казались ему роскошью Вспомнилось, как в детстве он спал на мешках с солью в задней комнате лавки старика Бреннана. Тот ворчал, но разрешал ночевать под крышей, если мальчик помогал разгружать бочки с сельдью. «Ты, ешь щенок, хоть крысам меньше достанется», — бормотал Бреннан, кидая ему вчерашний хлеб, покрытый синей плесенью. Но даже плесень тогда казалась благом. Старик не был добр, но и не бил — для улицы это уже была милость. Иногда, после закрытия лавки, он рассказывал о Дануолле, куда плавал в молодости. «Там дворцы выше маяка, мальчик. И еды… эх, даже короли не объедаются так, как там едят простые люди». Тивиан верил. Пока однажды утром не нашёл Бреннана холодным, с лицом, вмерзшим в лужу собственной мочи. Новый хозяин лавки — толстый родственник с лицом, как у варёной свиньи, — вышвырнул его пинком. «Вон, шлюхино отродье!» С тех пор прошло семь лет. Сегодня нужно было найти еду. Вчерашний кусок черствого хлеба, украденный у пекаря с Береговой улицы, уже перестал напоминать о себе даже слабым урчанием в животе.

Рыбный рынок.

Это было первое, что пришло в голову. Там всегда можно было найти что-то съедобное - обрезки, которые выбрасывали торговцы, или хотя бы кости, которые еще не доели собаки. По пути к рынку он проходил мимо трактира "Морской волк". Из открытых дверей лился смех, звон кружек и запах жареной рыбы. Тивиан замедлил шаг, стараясь не выглядеть подозрительно. Иногда пьяные посетители выбрасывали объедки прямо на улицу. "Эй, крысеныш!" Грубый голос заставил его вздрогнуть. Из дверей трактира вышел здоровенный мужчина в запачканном фартуке - бармен или вышибала, судя по кулакам размером с окорок. "У нас тут свои крысы водятся, нам чужие не нужны," - мужчина сделал шаг вперед, и Тивиан инстинктивно отпрянул. "Я просто..." "Просто проваливай, пока ноги не отбил," - бармен пнул в его сторону пустую бочку, которая с грохотом покатилась по мостовой. Тивиан не стал дожидаться повторения и рванул в сторону рынка. Рыбные ряды встретили его знакомым смрадом. Здесь уже кипела жизнь - торговцы раскладывали свой товар, покупатели торговались, матросы с только что пришвартованных кораблей искали, где бы пропустить кружку рома после долгого плавания. Он знал, что нужно делать. Притворившись нищим, Тивиан начал бродить между прилавками, делая вид, что ищет что-то на земле. Его глаза быстро выхватывали детали — вот у старухи-торговки под столом валяется несколько рыбьих голов, вот мальчишка-разносчик уронил кусок хлеба, вот один из покупателей отвлекся, оставив свой кошелек на виду... «— Видел, как Таврий вчера по городу ехал? — процедил торговец угрями, перебрасывая связку рыбы на прилавок. — Бледный, как призрак. Чует, что старина Трэвис долго не протянет. «А кто протянет? — фыркнула женщина, вытирая руки о фартук. — После того как они волка на гербе задушили, удача от них отвернулась. Говорят, даже слуги из их поместья сбегают... Тивиан замедлил шаг. Волк. Слово будто зацепилось за край памяти, как крючок. «— Таврий не правитель, — вступил в разговор старик, чинящий сети. — Мальчишка. Его отец хоть железной рукой держал, а этот... «Железной? — торговец язвительно хмыкнул. — Трэвис Артон власть украл, а не унаследовал. Теперь море мстит — ни один корабль под их флагом не возвращается целым. Тивиан поспешил прочь, но слова «украл» и «волк» крутились в голове, словно чайки над палубой. Но сегодня что-то было не так. Он чувствовал на себе взгляд. Не грубый, как у бармена, не рассеянный, как у торговцев. Это был тяжелый, изучающий взгляд, будто его рассматривали через увеличительное стекло. Тивиан резко обернулся. За его спиной никого не было. Только обычная рыночная суета — торговцы, покупатели, нищие. Никто не смотрел в его сторону. Но ощущение не исчезало. — ...слышал, в их родовом зале герб потускнел? — донеслось от группы матросов, грузящих бочки. — Говорят, змей на нем как то ужался... Оно преследовало его, пока он подбирал выброшенные рыбьи головы. Не оставляло, когда он прятался в тени, чтобы съесть свою скудную добычу. И только когда солнце начало клониться к закату, а рынок понемногу пустеть, он понял, откуда исходит этот взгляд. Напротив, на другом конце площади, стояла фигура в длинном плаще. Слишком высокий. Слишком худой. И хотя его лицо было скрыто капюшоном, Тивиан знал - это ОН смотрит. Тот, кто появлялся в его снах. Тот, чей голос он иногда слышал в полусне, когда голод и усталость стирали границы реальности. Фигура не двигалась, не делала ни шага в его сторону. Но Тивиан чувствовал - она ждет. Он рванул с места, не разбирая дороги. Ноги сами понесли его через лабиринт узких улочек, мимо пьяных матросов и уличных женщин, через темные дворы и переулки, пока он не оказался в своем убежище под лестницей. Только здесь, прижавшись спиной к холодной стене, он позволил себе дрожать. За стенами склада город жил своей жизнью. Где-то звонили колокола Аббатства, возвещая вечернюю молитву. Где-то кричали чайки, деля дневную добычу. Где-то смеялись люди, которым не нужно было прятаться. А в его углу было тихо. Только капала вода где-то в темноте. Кап Кап Кап Капли воды, падающие с прогнивших балок, звучали как шаги невидимого гостя. Кап. Кап. Кап. Звук эхом отражался в пустоте склада, будто само время отсчитывало последние секунды перед бурей. В тот вечер сны пришли иными — навязчивыми, словно прилив, смывающий границы между прошлым и будущим. Высокие залы с гербами растворялись в тумане, оставляя после себя лишь шепот: — Ты — кровь волн и костей королей... Женский голос, напевавший колыбельную, обрывался на полуслове, превращаясь в вой ветра в корабельных снастях. А потом являлась Она — тень с глазами, как тлеющие угли в пепле костра. Её пальцы, похожие на щупальца кальмара, касались его лба, и в голове вспыхивали образы: — Острова, окутанные туманом... Кит, ревущий в глубинах... Клинок, заточенный из кости Левиафана... — Скоро, маленький принц, — шипела тень, и её дыхание пахло китовой амброй — сладковатой гнилью и солью. — Скоро море раскроет свои объятия... Он проснулся с криком, вцеплившись в ржавую цепь, свисавшую со стены. Лунный свет пробивался сквозь щели, падая на стопку книг и золотые монеты у его ног. Одна из них лежала неестественно ровно, будто её аккуратно положила чья-то незримая рука. На аверсе — волк, разрывающий волну. На реверсе — дата, стёршаяся от времени, и слова на староморлианском: — «Власть рождается из глубины». В воздухе витал запах — густой, маслянистый, как в трюме китобойного судна. Китовый жир и морская соль. Но откуда? Вокруг не было ни бочек, ни снастей...