Янтарь о сталь!

1945, сентябрь Григорий остановился, постучал в тяжелую дверь из тёмного дуба. — Войдите. Он вошёл, по военной привычке беззвучно, и собрался было отдать честь, когда увидел, что в комнате уже есть посетитель — Казань — и взялся за дверную ручку, намереваясь уйти. — Ничего, Гриша, всё в порядке, — Камалия кивнула ему и спрыгнула с угла стола. — Ты нас не прервал. Что-то произошло? — Подпишите это, — Сталинград хлопнул об стол бумагой. Московский почти незаметно вздрогнул. Интересно. — Приказ о назначении. В Германию, — медленно прочёл Москва и поднял голову. Вид у него был усталый. — Товарищ Волжский, вы уверены? — Да. — Гриша, но почему? — Казань смотрела на него с печалью. — Я хочу видеть, что это их города разрушены, что это их дома сожжены, а не наши, я хочу видеть, что они никогда больше не повторят этот кошмар! — к концу Григорий почти сорвался, но сумел удержать контроль. Спокойно. Казань не даст ему поехать, если решит, что он не может держать себя в руках. — Тихо-тихо, — Камалия бережно обняла его. — Гриш, ты уверен, что в состоянии для этого? Ты достаточно хорошо себя чувствуешь? — Да, — сейчас Сталинград меньше всего на свете хотел говорить о своём состоянии, тем более в присутствии Москвы. — Куда назначение? — Наркомат внутренних дел, комиссия по денацификации, — больше Камалии знать не надо. Крепче спать будет. — Понятно, — Казань тяжело вздохнула. — Миша, подпиши, пожалуйста. Ему это правда нужно. — Ладно, — Московский сделал косой росчерк металлической ручкой. Странно. Раньше он согласился бы не так быстро. Это на него так Казань действует? — Спасибо, — Григорий отдал честь, забрал бумаги и вышел, всё так же беззвучно. Уже за дверью он облегчённо выдохнул и убрал документы в портфель. «Есть. Осталось только поставить Рахима перед фактом и можно собирать вещи». Астрахань будет в ужасе, когда узнает, что он уезжает в Германию, но сейчас Григория это совсем не волновало. Ему. Это. Надо. И он это возьмёт.

***

— «Я хочу видеть, что это их дома сожжены, а не наши», — задумчиво повторила Камалия. — Подумать только, а ведь раньше такой добрый мальчик был. — Вот именно, «был», — мрачно сказал Михаил.

***

1946, август Кёнигсберг удивился, осознав, что дышит. Странно. Он жив. Его же убили. Его убили? А. Точно. Ганновер, Берлин, Мюнхен и Кёльн решили, что он слишком опасен для них, и организовали заговор. Его казнили, обвинив в госизмене. Тогда почему он жив? И почему ему даже не больно? Его ведь бомбили. Кто бомбил? Кажется, британцы. Или американцы? Он уже не помнил. Пить хочется. И спать. Снова хочется спать. Снова?.. Вильгельм проснулся от того, что в комнату кто-то вошёл, и с трудом открыл глаза. Девушка в форме медсестры протирала подоконник от пыли. Он попытался попросить воды, но из горла вырвался лишь хрип. Девушка подскочила, уронив тряпку, посмотрела на него с ужасом и вылетела из комнаты. Гадство. Он устало закрыл глаза. Спать. Кто-то щупал пульс на его шее. Вильгельм медленно поднял веки. Врач. — Дать вам воды? — с каким-то акцентом спросил медик. Кёнигсберг медленно моргнул. «Да». Сил не было даже на звук. Врач аккуратно влил в него полный стакан. — Вы не можете говорить? — моргание. — Хорошо. Будем общаться так. Да — моргните, нет — ничего не делаете, плюс-минус — моргните одним глазом. Вы чётко меня видите? — моргание. — Вы чувствуете прикосновения? — моргание. — Вы чувствуете запахи? — моргание. — Вы можете поднять руку? — ничего. — Ожидаемо. Вы чувствуете боль? — ничего. — Неожиданно. Полагаю, у вас повредилось ощущение боли после бомбардировок или смерти. Оцените своё состояние по десятибалльной шкале, моргайте по количеству баллов, — ничего, ноль. — Знаете, вы в сознании, для меня это уже как минимум четвёрка: многие ваши коллеги до сих пор в бессознанке валяются, — медик насмешливо усмехнулся, и Вильгельм вдруг понял, что это за акцент. Русский. Почему русский? Почему русский?! Какая-то мысль забилась в подсознании, но он заглушил её. Нельзя терять самообладание, спокойно, это просто медик с русским акцентом. — Ладно, — врач встал. — Полагаю, вы уже слишком утомлены нашим кратким разговором. Спите. Я ещё вернусь. Последние слова прозвучали пугающе. В следующий раз, когда он открыл глаза, в комнате было уже темно. Часов на стене перед его взглядом не было. Сколько времени? И почему он жив? Его ведь казнили. «Многие ваши коллеги до сих пор в бессознанке». Медик с русским акцентом. Русским. Русским! Мысль, судорожно дергавшаяся внутри, раскрылась. Они проиграли войну. Это было очевидно. Берхард ещё в январе сорок второго подсчитал экономически, что Германия не выдержит войну со Штатами, Советами и Британией одновременно, даже с использованием потенциала захваченных территорий. Как Берлин? Как остальные? Живы ли они? Когда война закончилась? На каких условиях был заключён мир? Существует ли сейчас вообще Германия? Спать. Сейчас ему нужно спать. Он должен как можно быстрее восстановиться и вернуться к работе. Он должен восстанавливать то, что было разрушено по его вине. Должен. Его разбудил звук двери: в комнату зашла худая, среднего роста девушка лет восемнадцати на вид, светловолосая, с яркими янтарными глазами. Судя по освещению, солнце уже встало. Янтарные глаза. Янтарные. Почему это важно?.. — Вы… вы узнаёте меня? — девушка нерешительно остановилась в дверях, держа руки замком. Вильгельм чуть прищурился и понял, кто это. Тильзит. Его дочь Клара Луиза Фредерика фон Тильзит, второй по величине город Восточной Пруссии. — Я Тильзит, вы помните меня? — Кёнигсберг попытался кивнуть, но не смог и моргнул. — Вы всё ещё не можете говорить? Нет? Я… поняла вас, — Клара тяжело вздохнула и села на стул у его кровати. — Предлагаю общаться морганием, система та же, что в прошлый раз. Вас уже ввели в курс дела? «Нет». — Хорошо. Позвольте, я вам объясню, — Клара глубоко вдохнула, готовясь к неприятному рассказу. — Сегодня тринадцатое августа сорок шестого года. Мы проиграли войну. Капитуляция была подписана седьмого мая прошлого года. Итоги войны: репарации, территориальные потери, четыре «Д» — денацификация, демилитаризация, демократизация, децентрализация. Сейчас Германия не существует как государство и поделена на четыре оккупационные зоны: России, Америки, Британии и Франции. Восточная Пруссия была разделена между Россией, Польшей и Литвой. Ваш город и северная часть региона теперь принадлежат России. «России. Меня отдали России». Вильгельм не чувствовал ничего. Внутри словно всё выжгло. Даже ярости не было. — Не опять, а снова, правда, отец? — Клара нервно засмеялась. — Спустя почти двести лет после Семилетней войны вы снова попадаете в Россию, только на этот раз, боюсь, навсегда. Больше не будет придурка-императора, который вернёт наши земли Германии. «Россия. Навсегда». — Я могу говорить дальше или вам нужно время, чтобы осознать? Хорошо, тогда продолжу. Ваш город взяли штурмом за четыре дня. «Четыре дня. Самая неприступная крепость Европы взята за четыре дня». Эта новость не смогла воспламенить пепел. Все чувства словно выжгло. — Капитуляция города была подписана девятого апреля, за месяц до конца войны. Немного о том, почему вы вообще живы. После вашей… — дочь запнулась, её пальцы болезненно сжались, — казни Берлин выступил против уничтожения вашего тела, он говорил, что всегда нужно оставлять запасной выход, и добился того, что вам просто вбили штырь в голову, чтобы вы не очнулись, и ваше тело было спрятано в каком-то хранилище в Берлине, а не сожжено. После конца войны, в июне, вас случайно нашли британские войска, оповестили об этом всех и передали Советам. Пожалуй, на сегодня плохих новостей хватит. «Действительно». — Перейду к хорошему, — Клара криво улыбнулась. — Участники заговора против вас сейчас находятся в очень тяжёлом состоянии. Ганновер не открывает глаза уже больше года, Кёльн, скорее всего, потерял бо́льшую часть воспоминаний и личности, но мы не можем это проверить, пока он в тяжелой коме, Мюнхена поместили в психбольницу, потому что он сошёл с ума, Берлина тоже, но его там скорее будут калечить, чем лечить. Это была первая хорошая новость. Вторая новость: судебное дело против вас, скорее всего, заводиться не будет. Берлин уничтожил все улики, которые вообще можно скрыть. «Почему?» — Прощальная благодарность старому другу. Берлин до последнего не верил, что вы выживете. Он хотел, чтобы ваша честь была очищена настолько, насколько это вообще возможно. Весьма… мило с его стороны, — Клара болезненно усмехнулась. — В общем, особо отягощающих доказательств против вас нет, всё, что вам могут предъявить — пост министра иностранных дел. «А гестапо?» — Всё остальное, — девушка хмыкнула, в воздухе повисли слова «ваши связи с армией и контрразведкой, ваше отношение к евреям и славянам, ваше влияние на гестапо», — теперь сложно доказать. Многие люди мертвы, воплощения — в коме, мало кто что скажет, а персонификаций даже сейчас в тюрьму сажают крайне редко. Третья новость: из городов Восточной Пруссии окончательно погибли только семеро, все остальные или в сознании, или в коме, но живы. Это всё. Понимаю, что это сложно назвать жизнерадостными новостями, но больше хороших вестей у нас не будет очень и очень долго. Клара попыталась улыбнуться, но сжалась, стиснув кулаки и опустив голову, замерла на несколько секунд, потом внезапно обняла его. Вильгельм почувствовал, как на щеку упала горячая слеза. — Спасибо, что выжили, папа.